Яков Гордин – Русская дуэль. Мистики и охранители (страница 13)

Описывая произошедшую трагедию далее, Чаадаев, сам вскоре после возвращения из Заграничного похода отказавшийся принять вздорный вызов молодого офицера и не уронивший при этом своей репутации – для этого надо было быть Чаадаевым, – тут же снижает ситуацию:

«Я не предполагал в себе такой чувствительности, но ты знаешь, что бывают смешные стороны даже во всем том, что случается наиболее печального на свете. Чтобы не отступить от этого правила, мой товарищ Лачинов, брат покойного, вздумал убить себя и излил свое отчаяние в красивом письме к Васильчикову, написанном отменно красивым почерком, где он толкует о своем желании покинуть эту долину слез, погрузиться в вечность и т. д. и т. д. Вся эта невыносимая галиматья и весь этот пафос убедили-таки моего дурака, и он побежал – вырвать роковой нож из его рук; в результате получилась довольно забавная сцена из мелодрамы».

Относясь с полной серьезностью к дуэльной традиции, такие люди, как Чаадаев, Пушкин, Лермонтов, не выносили романтического пафоса, сопутствующего дуэльным трагедиям.

«Мой дурак» – командующий гвардией генерал-адъютант Илларион Васильевич Васильчиков, адъютантом которого в это время был ротмистр лейб-гвардии Гусарского полка Чаадаев. Только дурак, по убеждению Чаадаева, мог принять всерьез романтическую «галиматью и пафос», опошлявшие подлинную трагедию.

А история этой дуэли и в самом деле была трагична.

19 марта того же 1820 года Александр Яковлевич Булгаков писал в Санкт-Петербург брату:

«Так как здесь рассказывают 〈про〉 дуэль Ланского с Анненковым, то последний гнусно поступил: Ланскому досталось стрелять первому, он выстрелил в воздух; тут Анненкову следовало бросить пистолет и поцеловать столь великодушного соперника, а он вместо того пять минут в него метился и положил наповал».

Мы не знаем причины поединка. Не знаем, чем оскорбил восемнадцатилетнего кавалергарда Ивана Анненкова двадцатилетний лейб-гусар Владимир Ланской. Но слова Чаадаева о «судебном поединке», несмотря на иронический контекст, заставляют задуматься. Тем более что Булгаков странным образом не понял происходящее – дуэлянт, выстреливший в воздух, не дождавшись выстрела противника, по дуэльному кодексу совершал неблаговидный поступок. Это трактовалось как отказ от дуэли. Заставить выстрелить в воздух Ланского могло только чувство вины.

О том, что ситуация была непроста, свидетельствует и то, что Анненков, несмотря на смертельный исход поединка, не понес никакого наказания и продолжал вполне успешную службу.

Но если в смертельном поединке Анненкова с Ланским можно подозревать некую серьезную подоплеку, то дуэль, состоявшаяся в феврале того же года в Москве, оказывается типичнейшим продолжением «неистовств» екатерининских времен.

10 февраля 1820 года тот же Булгаков писал брату:

«Третьего дня была дуэль между Бакуниным, свитским офицером, и Сомовым, служащим в водных коммуникациях. У Бакунина прострелена нога, и боятся, что придется пилить ногу. Секундантом был Гриша Корсаков. Это бесит Волкова, который должен был обо всем донести. Ты спросишь, да за что дрались? Все вышло из пустяков. Сомов, бывший в Собрании благородном, изъявил сожаление, что не был у Татищевой в маскараде; на это отвечал Бакунин: да ты бы мне сказал, я бы тебя представил Татищевой, на что Сомов возразил: ты, брат, слишком молод сам, чтобы представлять других. Разошлись, пошли обедать. Бакунин одумался и после обеда дает пощечину Сомову, приняв за обиду слова его. Этот, тоже одумавшись, вызывает на другой день на дуэль. О Бакунине не жалеют, говорят, он уже раз пять дрался и, что называется, bretteur. Закревский говорит, что следовало бы всех дравшихся и секундантов арестовать. Волков не может, конечно, предупредить беспорядки, кои происходят даже в Петербурге перед глазами императора; но ему все же досадно, что эта мода заводиться хочет и здесь. Совершенная напасть проклятые эти дуэли».

Описанная Булгаковым история требует объяснений. Почему, по утверждению Булгакова, московского коменданта генерал-майора Александра Александровича Волкова бесит участие в дуэли Гриши Корсакова? Да потому, что гвардии капитан Григорий Александрович Римский-Корсаков до самого недавнего времени был адъютантом военного генерал-губернатора Москвы генерала от кавалерии графа Александра Петровича Тормасова.

Судя по всему, дело о поединке хода не получило, хотя сведения о нем дошли до Санкт-Петербурга. Арсений Андреевич Закревский был дежурным генералом Главного штаба, лицом близким к императору. То, что знал Закревский, знал и Александр I. Но, судя по реакции Закревского, никто из участников преступления арестован не был. Почему – неизвестно. Но ситуация для александровского царствования характерная.

Надо сказать, что поединки со смертельным исходом происходили по причинам, далеко не всегда имеющим прямое отношение к принципам дуэльного кодекса и после фактического угасания «здоровой» дуэльной традиции, и вполне могут быть определены известной формулой екатерининского века – «неистовства молодых людей».

Примеры подобных поединков приводит в своем фундаментальном труде «Русские уголовные процессы» известный юрист эпохи Александра II Александр Дмитриевич Любавский.

Возьмем один характерный эпизод. В 1859 году во время плавания у берегов Испании поссорились, казалось бы на пустом месте, двое офицеров фрегата «Полкан». Оказавшись на суше, они стрелялись, и один из них был смертельно ранен в голову. Это были старший инженер-подпоручик Грицко и прапорщик корпуса штурманов Шелухин.

«Во время следствия Грицко объяснил, что в городе Смирна на фрегат был принят очень дурных качеств уголь, так что, когда фрегат плыл под парами, уголь выходил чрезвычайно скоро. В показателе родилась мысль, что если подует противный ветер, то на фрегате не хватит угля до места назначения (т〈о〉 е〈сть〉 до Мессины). Он высказал это многим из офицеров, и прапорщик Шелухин начал тогда над ним насмехаться. В 8 часов вечера прапорщик Шелухин возобновил этот разговор и кончил колкостями. На другой день в три часа показатель вышел наверх; прапорщик Шелухин подошел к нему и в третий раз начал разговор об угле. В это время Шелухин ходил по палубе с мичманом Шемиот〈ом〉, говоря: „А ведь это скандал, действительно, если у нас не хватит угля“. На это он, Грицко, сказал Шелухину: „Так вас сильно беспокоит, что у нас не хватит угля? Если у нас не хватит угля, то мы пойдем под парусами, вот и все; что же уголь-то мучит вас так сильно?“ На это Шелухин отвечал: „Однако не слишком-то приятно лавировать под парусами, всякий старается прийти скорее“. На это показатель сказал (с сердцем, видя, что тот привязывается): „Хорошо, но все же до угля вам дела нет“. – „Да что вы кричите-то? – сказал Шелухин. – Вы думаете, что вы сильнее меня, и думаете испугать меня и взять кулаком, что ли?“ На это показатель ответил: „Послушайте, если меня заденут кулаком, я буду отвечать кулаком, если меня ударят ножом, то я отвечу им же; что же делать – характер такой“. Тут Шелухин произнес: „Да вы храбры, а вот если бы пришлось вам стать на дистанцию?“ На это показатель ответил: „Если мне придется стать на дистанцию, то я стану“. – „Да вы неисправимы“, – сказал Шелухин. На это показатель ему ответил: „Не хотите ли вы меня исправить?“ Тогда Шелухин сказал: „Да, и я вас исправлю“. Тут показатель сказал: „Послушайте, вот уже третий раз, как вы ко мне пристаете. К чему это? Ступайте лучше учить французов говорить речи“. Шелухин обратился к нему, Грицко, со словами: „Ну, после этого вы свинья“. На это показатель сказал: „А после всего этого вы, Шелухин, мужик“. Вызов показателю был сделан от имени Шелухина мичманом Крузенштерном 18 июня вечером, секундантом же показателя был Римский-Корсаков; дуэль происходила около Кадикса, близ местечка Santa Maria; дрались они на пистолетах. К сему Грицко присовокупил, что он не хотел убить Шелухина и даже не желал его ранить. В военном суде Грицко добавил, что при плавании из Хиоса в Мессину 28 мая ссора с Шелухиным произошла у него в присутствии мичмана Шемиота 〈и〉 что, кроме вышеозначенной причины, других причин к дуэли он, Грицко, не знает.

Лейтенант Римский-Корсаков объяснил, что секундантом находился он со стороны поручика Грицко по просьбе последнего. Причину ссоры узнал он от мичмана Крузенштерна. Показатель спросил Грицко: „Что такое между вами случилось?“ Грицко отвечал: „Мы с Шелухиным побранились, но я ничего против него не имею“. Тогда он, Корсаков, обратился к Шелухину и повторил ему слова Грицко, но Шелухин отвечал: „Если он против меня не имеет ничего, то я имею и не позволю себя ругать и стращать ножом, и если он меня называет мужиком, то я докажу, что я не мужик“. Других причин, вынуждающих дуэль между Грицко и Шелухиным, показатель не знает. К дуэли оружием были выбраны пистолеты, которые куплены на берегу; противники и секунданты съехали с фрегата вечером накануне дуэли. Дуэль происходила по принятым обычаям. Дистанция была отмерена в 25 шагов. Хотя он, Корсаков, и старался отговорить Шелухина от дуэли, но его убеждения не имели никакого влияния, а даже еще после некоторого времени Шелухин сказал: „Если хочешь, чтобы я не дрался с Грицко, то отвечай мне – можешь ли ты стать вместо него?“ – и, отворотясь в сторону, просил более его не уговаривать»[20].