Яков Гордин – Русская дуэль. Мистики и охранители (страница 15)

В 1775 году Потемкин, недавний фаворит императрицы, ничем себя как государственный муж еще не зарекомендовавший, имел все основания опасаться прославившегося боевого генерала с прекрасной внешностью и громким именем.

Очевидно, сведения Пушкина и Вяземского, полученные из разных источников, были основательны: фаворит и фактический диктатор монаршей милостью, опасаясь потери влияния, организовал убийство возможного соперника, вознаградив затем убийцу.

Потемкина пугала не просто потеря места в постели императрицы – он вскоре расстался с ним без особого сожаления, но – прежде всего – утрата власти. И Потемкин пресек политическую карьеру Голицына с помощью нечистой дуэли.

Других – более ранних – данных у нас нет, и мы можем отсчитывать начало политической традиции в истории русской дуэли именно с 1775 года – года казни Пугачева и гибели на поединке Голицына. И это наверняка не случайно.

Дуэль как явление массовое подготовлено было атмосферой елизаветинского царствования с разнонаправленностью его тенденций. С одной стороны – явное ослабление самодержавных тисков, реформаторский напор клана Шуваловых, небывалое расширение прав сената, образование специальной «конференции» из сановников и генералитета для обсуждения важнейших проблем, то есть некоторое движение к идеям частичного ограничения самодержавия 1730 года, к рассредоточению власти. С другой – фактическое отстранение рядового дворянства от участия в решении судеб Отечества. Это усиливало в умах и душах мыслящих дворян то горькое раздвоение, что пошло с Петра. Старания правительства откупиться от дворянства крестьянскими головами, последовательно увеличивая власть помещика над крестьянами, устроили далеко не всех – слишком многие дворяне понимали катастрофичность этого пути.

Первая, незрелая попытка предшественников дворянского авангарда выйти на политическую арену и противостоять как самодержавию, так и «верховникам», случившаяся в 1730 году, была подавлена основной массой гвардейского офицерства, вдохновляемой и организованной идеологами бюрократического самодержавия Андреем Остерманом и Феофаном Прокоповичем. Придавленный физическим, а в большей мере психологическим террором Анны Иоанновны и ее подручных, процесс формирования дворянского авангарда замедлился, чтобы затем развернуться стремительно. Ощутившее в полной мере свою ответственность за судьбы России родовое дворянство дало исполнителей переворота 1762 года, идеологами которого стали антиподы Остермана и Прокоповича – братья Никита и Петр Панины, Кирилл Разумовский, Иван Бецкой, Екатерина Дашкова, стремившиеся развить лучшие тенденции елизаветинского царствования.

В 1760-е годы активное дворянство направило свою молодую энергию в политическую сферу – заговоры Мировича, Хрущева и других, упорное противостояние диктатуре братьев Орловых, обсуждение грядущих реформ, Комиссия уложения, интриги в пользу наследника Павла Петровича.

Затем, когда на обманутые надежды страна – крестьянство, казачество, низшее духовенство – ответила гражданской войной, пугачевщиной, родовому дворянству пришлось решительно консолидироваться с властью, чтобы не потонуть вместе с нею. А как только необходимость в консолидации отпала, среди прочих общественных явлений началось наступление дуэльной стихии.

Накапливающееся десятилетиями новое самовосприятие русского дворянина перешло наконец в принципиально иное качество.

Но для того чтобы дуэль стала в России явлением психологически закономерным, понадобился еще один фактор – в плане личном, быть может, решающий: вырванный у самодержавия серией дворцовых переворотов манифест о вольности дворянства. Причем главную роль тут, естественно, сыграла декларированная в манифесте отмена телесных наказаний для благородного сословия. И в самом деле – о какой защите чести стоило говорить, если тебя могли высечь по воле государя или даже фаворита? Если ты мог получить от любого вышестоящего затрещину или даже палочные удары? Царь Петр, как известно, осердясь на лиц весьма знатных, щедро пользовался дубинкой. Известны случаи, когда гвардейские офицеры по его приказу были биты плетьми за проступки, а не преступления.

Пока дворянин не был огражден хотя бы де-юре, если не де-факто, от физического унижения, он не мог осознать себя в достаточной мере человеком чести, а стало быть, и ощутить потребность в праве на поединок для защиты этой чести.

И после манифеста 1762 года Потемкин бил и унижал дворян. Но воспринималось это уже как уродливое исключение из правила и вызывало ненависть к диктатору милостью ее величества. Равно как систематические унижения и побои гвардейских офицеров при Павле I не в последнюю очередь стали причиной цареубийства 11 марта 1801 года. И конспирировавшие против Потемкина офицеры, и вломившиеся в Михайловский замок соратники Палена, помимо прочего, защищали свою дворянскую честь от незаконных уже посягательств власти.

Подспудный процесс политизации дуэли шел с екатерининских времен последовательно и настойчиво. Недаром громкие дуэльные ситуации так часто связывались с именем Потемкина.

Сергей Николаевич Глинка, рассказывая о благородстве и душевной мягкости директора кадетского корпуса графа Федора Астафьевича Ангальта, человека незаурядного и глубоко просвещенного, обронил в «Записках»:

«Известно только об одной его ссоре с князем Таврическим. Он вызвал его на поединок».

Подоплеку ссоры прояснил другой свидетель – близкий к Потемкину Михаил Гарновский. Он писал в апреле 1787 года:

«Говорят в городе и при дворе еще следующее: графы Задунайский и Ангальт приносили ее императорскому величеству жалобу на худое состояние российских войск, от небрежения его светлости в упадок пришедших. Его светлость, огорчась на графа Ангальта за то, что он таковые вести допускает до ушей ее императорского величества, выговаривал ему словами, чести его весьма предосудительными. После чего граф Ангальт требовал от его светлости сатисфакции».

Ясно, что граф Ангальт, хотя и будучи профессиональным военным и исполняя должность генерал-инспектора войск в Ингерманландии, Эстляндии и Финляндии, в данном случае выступал главным образом посредником между Екатериной II и фельдмаршалом Румянцевым-Задунайским. Близкий родственник императрицы, он имел к ней свободный доступ. Но обвинения крупнейшего – до Суворова – полководца эпохи вряд ли были беспочвенны. А тот факт, что Ангальт, вельможа-просветитель, действовал сообща с лидером боевого генералитета, говорит о существовании антипотемкинских сил.

Пушкин писал в «Заметках по русской истории XVIII века»:

«Мы видели, каким образом Екатерина унизила дух дворянства. В этом деле ревностно помогали ей любимцы. Стоит напомнить о пощечинах, щедро ими раздаваемых нашим князьям и боярам, о славной расписке Потемкина, об обезьяне Зубова…»

Екатерининские фавориты – и Потемкин в числе первых – унижали дух дворянства, пытались притушить представление о чести и личном достоинстве, которые неизбежно вели к оппозиции самодержавному принципу управления и самой идее рабства. Пощечина, данная фаворитом аристократу, в этой атмосфере не становилась поводом для вызова, ибо мало кто смел открыто противопоставить свою честь самодурству временщика. Нужно было быть графом Ангальтом, родственником императрицы, чтобы на это решиться. Да и то безрезультатно.

Формировавшийся дворянский авангард, дворяне, ориентированные на реформистские идеи Никиты Панина, ненавидели Потемкина. В 1782 году было перехвачено письмо драгунского полковника Павла Александровича Бибикова, сына известного генерала, который в свое время оказал Екатерине II большие услуги. Адресуясь к молодому князю Куракину, путешествующему по Европе с великим князем Павлом Петровичем, Бибиков с ненавистью отзывался о Потемкине, сетовал на скверное состояние страны и намекал на существование в офицерской среде «добромыслящих», которые ждут благих перемен.

Для этой категории дворян Потемкин олицетворял порочные принципы екатерининского царствования. Поединок с ним был, бесспорно, мечтой многих – оскорбленных и за себя, и за Россию. Вызов Ангальта, таким образом, символичен. Но Потемкин, как известно по голицынской истории, предпочитал в подобных обстоятельствах действовать чужими руками и вызова не принял.

К началу XIX века политический аспект русской дуэльной традиции полностью определился.

Конногвардейский полковник Николай Саблуков, человек чести и добросовестный мемуарист, писал, что после убийства императора Павла I офицеры Конной гвардии, не принимавшие участия в перевороте и отнюдь ему не сочувствовавшие, стали провоцировать ссоры со вчерашними заговорщиками, доводя дело до поединков. То есть они начали с помощью дуэлей некую партизанскую войну против победившей партии. Встревоженный граф Пален, организатор переворота, вынужден был принять специальные меры для примирения враждующих и прекращения откровенно политических дуэлей.

Самым явным проявлением оппозиционной сущности дуэлей, к которым прибегали люди дворянского авангарда, были попытки получить сатисфакцию у представителей императорского дома – великих князей.

Первым такую попытку сделал именно Михаил Лунин.

Есть несколько версий этой истории. Мемуаристы датируют ее по-разному. Если принять версию такого точного мемуариста, как декабрист барон Андрей Розен, то дело было, скорее всего, в канун 1812 года и заключалось в следующем: на полковом учении великий князь Константин Павлович, разъярившись за какой-то промах на конногвардейского поручика Петра Кошкуля, в недалеком будущем члена тайного общества, замахнулся на него палашом. Кошкуль парировал удар, выбил палаш из руки Константина со словами: «Охолонитесь, ваше высочество!» Константин ускакал. Через некоторое время он извинился и лично перед Кошкулем, и перед офицерами кирасирской бригады, в которую входили кавалергарды и конногвардейцы. При этом он, стараясь не выйти из образа солдата-рыцаря, полушутя объявил, что «готов каждому дать полное удовлетворение». Кавалергард Лунин ответил: «От такой чести никто не может отказаться». Это была не просто эффектная фраза и не просто гвардейская бравада. Для человека дворянского авангарда возможность поединка с вышестоящим – тем более великим князем! – была и возможностью оппозиционного акта.