Яков Бутков – Повести и рассказы (страница 84)
Печатается по изданию: «Петербургские вершины, описанные Я. Бутковым», книга первая, СПб. 1845; книга вторая, СПб. 1846.
История замысла сборника «Петербургские вершины», отразившего колоритные стороны столичной жизни, связана с воздействием на писателя деятелей демократической критики и общественной мысли и, прежде всего, Белинского, неоднократно подчеркивавшего особую злободневность петербургской темы. При этом следует учесть, кроме ряда известных высказываний Белинского этого рода, также интереснейшие «Журнальные отметки», напечатанные без подписи в 1844 году в «Русском инвалиде», №№ 170 и 182, также, по-видимому, принадлежащие перу Белинского (см. об этом: Белинский, т. XIII, М. 1959, стр. 339–340). Здесь с особой резкостью выдвигалась необходимость отражения в литературе жизни Петербурга с его контрастами, с его «разношерстной» массой, улицами, закоулками и т. д. Настойчивые призывы Белинского, а также зарисовки «петербургского низовья» в произведениях Гоголя, оказали несомненное воздействие на Буткова (заметим, что в рукописи «Очерков гоголевского периода русской литературы» Чернышевского Бутков назван первым в числе писателей, которые примыкали к кругу Белинского или находились под его влиянием). Для понимания литературного фона и истории замысла «Петербургских вершин», как и других произведений Буткова, существенны также не только выходившие в эти годы произведения и сборники, посвященные Петербургу (особенно «Физиология Петербурга»), но и зарубежные издания, в которых описывались Париж, Лондон и другие города. Среди них нужно выделить иллюстрированное издание «Le Diable à Paris» («Бес в Париже»), целью которого было изображение Парижа в различных планах (оно упомянуто в цитированных выше «Журнальных отметках»). В этом издании (некоторыми сторонами связанном с «Хромым бесом» Лесажа, где в гл. III быт показывается приемом «снимания крыш» с домов) помещен, между прочим, рисунок, изображающий в разрезе пять этажей парижского дома с выразительными контрастами богатых квартир и нищих мансард. Сходство сюжетных мотивов «Петербургских вершин» с мотивами такого рода изданий, обусловлено прежде всего общностью признаков, которые, с теми или иными вариациями, характеризовали социальную структуру больших городов.
Само название этого программного вступления — несомненно, полемическое, в смысле противопоставленности той «назидательной», «нравоучительной» тенденции, которой была пронизана реакционная критика и беллетристика того времени. Острое идеологическое звучание «Назидательного слова» было отчетливо понято прогрессивной критикой. Аполлон Григорьев полностью перепечатал его в своей рецензии на первую книгу «Петербургских вершин», добавив при этом: «Желаем, чтобы… ваша мысль перестала „скользить преследуемою контрабандою“; отдаем полную справедливость вашим стремлениям». При этом рецензент призывал автора служить делу «чисто и бескорыстно, твердо и достойно… не пугаясь противодействий». Смысл этих слов становится ясным в контексте рецензии, где достоинством гоголевской школы признавалось сочувствие тягости и скорби «ежедневной и несправедливо презираемой действительности низших слоев общества». «Серьезное значение», которое А. Григорьев придавал «Назидательному слову» и книге в целом, мотивировалось, в частности, социальной принадлежностью автора: «Настоящие деятели… на том же поприще, на новом, расчищенном Гоголем под русскую литературу, могли и должны были явиться только из того класса, которого интересы образуют это поприще…» (см. «Финский вестник», 1846, т. VII, отд. V, стр. 1—15). Перепечатала «Назидательное слово» и «Литературная газета» (1845, № 45). Вместе с тем, совершенно обошли это вступление к «Петербургским вершинам» (которое являлось вместе с тем одним из литературных манифестов «натуральной школы») органы реакционного направления, так или иначе отозвавшиеся на выход книги Буткова.
Рассказ, вошедший впоследствии в первую книгу «Петербургских вершин» (СПб. 1845), впервые был напечатан в «Северной пчеле» (1845, 14–19 июня, № 132–136) с примечанием: «Отрывок из романа. Это один из первых опытов молодого человека, который еще ничего не печатал. Он сам образовался чтением и трудом и приобрел много опытности в жизни. Принадлежит он к купеческому званию. Читатели сами решат, есть ли в нем талант». Это примечание, не во всем точное, любопытно, однако, известием о том, что Бутков писатель-самоучка. Булгарин, печатая Буткова, предполагал, что ему удастся использовать и подчинить его талант своему влиянию, и впоследствии хвалился тем, что он впервые поместил в газете его рассказы «Порядочный человек» и «Ленточка». Однако вскоре полная противоположность взглядов Буткова и Булгарина отчетливо проявилась, о чем сам Булгарин впоследствии заявил в доносе, представленном в III Отделение. Указывая, что Бутков явился к нему в свое время «в самом несчастном виде», Булгарин продолжал: «Я его призрел, дал денег, напечатал несколько его статей, но, заметив в нем беспокойный дух и революционные правила, за которые он в нашей редакции прозван ожесточенным, я посоветовал ему оставить „Северную пчелу“ и перейти к Краевскому и Никитенке, по сходству образа мыслей — что он и сделал, и принят в обе редакции. Иногда Бутков заходит в редакцию „Северной пчелы“, к нашему корректору, кажется подсылаемый либеральною партией: однажды я застал его в редакции — и он до моего прихода объявил, что жизнь моя находится в опасности и что при первом возмущении меня убьют как приверженца правительства» (см. М. Лемке, Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг., изд. 2-е, СПб. 1909, стр. 186). В отзыве о «Петербургских вершинах» Булгарин политикански пытался извратить содержание этой книги (см. об этом во вступительной статье). В дальнейшем же, когда Булгарин убедился в провале своего плана, он напечатал в «Северной пчеле» рецензию Л. Бранта, где, в частности, критиковался рассказ «Порядочный человек» (при этом рецензент сделал вид, что не понимает сатирического смысла заглавия рассказа).
По сравнению с текстом в «Петербургских вершинах» рассказ «Порядочный человек» содержит в «Северной пчеле» некоторые отличия. Наиболее интересное из них — сентенция, которая есть в газетном тексте и связана с иным концом первой главы рассказа: Чубукевич сатирически характеризуется здесь как человек, который может «высказать и доказать ум обширный, опытность изумительную <на поприще наук, литературы, службы и шарлатанства>». Слова, заключенные в скобки, исключены из текста сборника, видимо, по цензурным соображениям, как слишком широкое сатирическое обобщение сферы деятельности «Порядочного человека».