Ядвига Симанова – Восход памяти (страница 57)

– Кино для всех одинаковое?

– Одинаковое? – Девочка усмехнулась. – Так видится. Но и это – иллюзия. Мы только думаем, что наблюдаем одну картину, но на деле сюжет для каждого свой. Наши жизни… Нам только кажется, что они пересекаются. На самом деле они параллельны. Общей реальности не существует. У каждого своя дорожная карта мира. Разные очки – разные фильмы.

Спонтанная, до конца не определенная, призрачная идея подкралась, словно тень, и Марианна спросила:

– Существует ли возможность поменять один фильм на другой? Или, на худой конец, изменить сюжет?

– Неизвестно, кто и по какому принципу выбирает фильм. История знает ничтожно мало примеров, кому удавалось переключить слайд. Их имена известны: Христос, Моисей, Мухаммед, Кришна, Будда. Последний даже пытался обучить людей переключать картинку, что было за гранью возможного, или хотя бы научить их, отринув внешний декор, добиться прозрения, чтобы увидеть маршрутку как она есть с ее золотой паутиной, тянущейся за горизонт. У людей имелись шансы, пока самого Будду не возвели в культ, вопреки чистоте изначальной истинности его же учения, сотворив из него предмет ритуализма. А вот с сюжетом дело обстоит проще. Каждый мог бы изменить сюжет, не расходуй он попусту столько энергии. Тут требуется мощная движущая сила, прорыв, сродни Вихрю, стрела, летящая в яблочко, но не с тем, чтобы застрять в нем, а чтобы рассечь его пополам. Ясное непреклонное намерение, приводимое в действие всесокрушающей силой, создает рассечение, разлом, рвет яблоко пополам, – так меняется сюжет. Мне самой удалось сделать это в бытность Сарой Кали – цыганкой, что спасла святых дев из пучины вод. Тогда я изменила сюжет, тогда же я лишилась сил, тогда же началось мое падение.

– А каков сейчас твой сюжет, Марийка? Что ты хочешь для себя самой?

Фиолетовый контур девочки приобрел насыщенность и ярко засверкал.

– Я хочу достичь белого парусника, где вечная безмятежность перламутровых волн станет моим оберегом от огненной пасти Гидры, несущей смерть. Смерть – это Гидра… Мы вечно бежим от нее, меняя маршрутки. Но я хочу задержать бег, прекратить его насовсем. Мне надоело блуждать по спирали этого мира, где каждый новый виток влечет новое забвение. Шут не желает нового начала, я завершу цикл, не возобновляя его на новом витке. Я намереваюсь вырваться из круга. Я верю, что есть иной путь к белому паруснику, минуя маршрутку и золото паутины. Я также знаю – ты бы никогда меня не отпустила. Прошу – отпусти сейчас!

Марианна чуть не возразила, но промолчала. В тот самый миг к ней пришло понимание: что бы она ни сказала, для ее будущего – Марийки, которая решала все сама по себе, – не более чем облекаемый в слова сор, на который не стоит тратить драгоценные силы.

– Я отпускаю тебя! – произнесла Марианна, одновременно ощутив приятную невесомость, она будто избавилась от старой тяжелой ноши.

– Спасибо! – радостным звоном отозвался в тиши голос Марийки. – Ты подарила мне свободу! Но сперва вернем кино и покончим с Вихрем!

Из ниоткуда в зоне видимости появилась пара очков – темных, похожих на те, что раздают в кинотеатрах для просмотра фильмов в формате 3D. Очки повисли в воздухе, а спустя мгновения буквально прыгнули Марианне на глаза. Девушка вскрикнула от неожиданности. Марийка, знавшая все, молча стерпела давление налипших на переносицу (точнее, там, где полагалось переносице быть) присосок.

Марианна не удержалась – из груди вырвался восторг узнавания! Она, простив очкам неудобные присоски, смотрела на мир – ее мир, ее город: шумные реки машин, суетливый людской муравейник, сияние фонарей, миллионы рекламных вывесок под серым небом ноября, – город огней и света жил, ничего не ведая, не подозревая о том, что он – всего лишь кривое отражение золотых бликов паутины в леденящей душу пустоте.

– Пока что мы – наблюдатели, – произнес голос Марийки. – Когда понадобится, мы вступим в игру. Поищем Вихрь!

– Как? – спросила Марианна.

Шаблонное мышление прочно укоренилось в уме, и она представляла некий курсор, который наводишь на точку координат, чтобы приблизить искомый объект. Но все оказалось проще и одновременно сложнее для понимания.

– Помни: все, что ты видишь, иллюзия, кинообман, призванный увлекать путешествующих в маршрутке. Мир – это нити, соединенные между собой в объемный узор. И любая часть этого узора может стать доступна взгляду в любой момент.

– Но как это сделать?

– Надо просто подумать, воссоздать в памяти то, что ты желаешь увидеть, и нужная картинка тут же всплывет. Коттедж, Элизиум, Константин – вспомни!

Марианна послушно погрузилась в воспоминания, сосредоточив мысли на живописном коттедже, который ей довелось видеть на фото и мельком вблизи. Затем она, подобно творцу, вдохнула в него жизнь, наполнив пробудившимися ощущениями прошлого – образами жутких кукол с пустыми глазами, наряженных в красные кафтаны, вместе с невыносимым осознанием их восковой мертвенности, и Константина с его утонченной наружностью, опасной непредсказуемостью и сумасшедшими идеями. И мозаика из разрозненных обрывков деталей эмпирической памяти нечаянно сама собой сложилась. Марианна наблюдала видеоряд, словно взятый из фильмов Федерико Феллини – многослойные кадры лесопарковой зоны, опавшей листвы неестественно ярких тонов, вековых сосен, чересчур огромных, выводили на передний план фасад коттеджа – гротескно роскошный экстерьер, за которым незримый оператор вытаскивал на свет неожиданно скудное убранство внутренних помещений. Будто глядя в объективы двух камер одновременно, девушка видела и Константина – неправдоподобно красивого, идущего к выходу из здания, – и фигурки Элизиума, преувеличенно громко звенящие в рюкзаке Степана, спешно покидавшего дом через черную лестницу. Марианна воскрешала из памяти чувств образы – сплошь кричащие, гротескные, – все в них казалось чересчур, но все эти несуразные преувеличения, тем не менее, не мешали воспринимать основную линию картины, неотрывно слушать, смотреть.

К назначенному времени коттедж наполнился людьми – как и ожидалось, одна молодежь. Улыбки на лицах, трепетный восторг – а как иначе? Фанаты, преисполненные радостного волнения, предвкушали долгожданную встречу с кумиром. Преследуемый зловредным пауком, Пашка Конев тоже был среди них, в самой гуще толпы.

Не обошлось и без знакомых Марианне лиц: человек в черной униформе, подозрительно напоминавший мордоворота-охранника из психлечебницы доктора Мансурова, дежурил у распахнутых навстречу неустанно пребывавшим гостям дверей, выполняя роль швейцара, а заодно и билетера. Если вспомнить о его выкрутасах в лечебнице, не говоря уже о достопамятной сцене его «убийства», было забавно и в то же время жутко наблюдать, как он стоит в добром здравии, приветствуя посетителей, заискивающе улыбаясь, и терпеливо сканирует штрих-коды на приглашениях. «Любопытно, как Константин миновал его… Неужто не испугался? Или, на счастье, его билет сканировал кто-то другой?» – подумала Марианна.

Стоило ей подумать, как внимание сменило ракурс, и перед взором изумленной девушки возник тот самый момент, когда Константин со Степаном, первые из гостей, проходили через стеклянные двери. Как выяснилось, киномеханик маршрутки по заказу зрителя с готовностью выполнял функцию перемотки назад. Обратная перемотка тут же дала ответ на занимавший девушку вопрос, а ответ озадачил еще больше: когда двери коттеджа открылись перед первыми гостями, вход оказался абсолютно свободен: ни охраны, ни швейцара – никого поблизости не было. Это странное обстоятельство наводило на нехорошие мысли, но в отсутствие аргументированной опоры, подозрения так и остались подозрениями, не более того. Марианна не смела позволить себе роскошь зациклиться на них и сместила вектор внимания на настоящее.

И как нельзя кстати: Константин, собравшийся покинуть коттедж (скорее всего, Степан дал знать, что статуэтки Элизиума у него), вдруг резко остановился – приметил все-таки охранника-ворону, рванул в сторону, спрятавшись за чью-то спину, так же быстро развернулся и двинулся в противоположном выходу направлении, вперившись потухшим взглядом в гигантский экран, на котором один за другим транслировались клипы МС Рад-Х. Положение выходило скверное – охранник-ворона прочно оккупировал выход, впуская всех, не выпуская никого. Это значило, что Константин безнадежно застрял в коттедже.

Константин, смирившись с неизбежностью остаться, пустился в размышления. Он не мог отделаться от свербящего чувства, что его все время водят за нос. Почему у них со Степой никто не спросил приглашений? Странно, что на входе никто не стоял. Слишком уж гладко Степе удалось выкрасть статуэтки. Уж больно просто все. Константин ничего не имел против легкого разрешения задач, но только не когда к кажущейся простоте примешивалось назойливой чувство противоестественности происходящего. Его не покидало ощущение тотальной потасовки во всем – вплоть до мелочей в интерьере: кое-как прибитые плинтуса, везде понатыканы розетки, а мебели никакой, кругом голые стены да приткнувшиеся к ним парочка стеллажей – совершенно пустых; при всей респектабельности фасада в коттедже не наблюдалось ни одного кондиционера, батареи тоже отсутствовали – коттедж явно не был приспособлен для проживания – словом, предназначался не для людей. Все походило на состряпанные на скорую руку театральные декорации. Зачем тратиться на ненужное? Вихрь скупился, да к тому же заметно халтурил. «Да и форточки повсюду открытые – это в ноябре-то!» – недоумевал Константин.