Ядвига Симанова – Иллюстратор (страница 2)

Мимоходом мелькали чьи-то лица, блуждающие будто в тумане, сплошняком серые, невзрачные, под стать окружающему пейзажу, словно вытесанные из камня, застывшие и одинаковые в своём безразличии ко всему сущему. До слуха доносились шаги, ритмичные и звонкие под ударами сапог моих провожатых, а другие – шаркающие, хлюпающие, постепенно отдаляющиеся.

«Пангея… Так называется это место», – пришло на ум неизвестно откуда. Место странное, и странность эта не была связана ни с серым пейзажем, ни с гнетущим безмолвием камней, ни с затхлой влагой, которой был пропитан застывший воздух, ни с мрачными силуэтами похожих на призраки обитателей. Было что-то другое, вызывающее стойкое ощущение несоответствия, чего-то в корне неправильного, дисгармоничного, до ужаса несуразного…

Эти мысли донимали меня, а разгадка никак не приходила на ум.

А мы тем временем добрались до подножия каменной башни, верх которой скрывал густой туман, и начали подъём по наружной винтовой лестнице, где нас ожидал подъёмный механизм в виде громоздкой клетки, которую приводили в движение рычаги с закреплёнными металлическими тросами.

Клетка закрылась. Устройство с грохотом тянуло вверх. Пронизывающий ветер обдавал холодом ворот промокшей от пота и уличной влаги рубахи, тело трясло от озноба, я чувствовал головокружение, тошнота подкатывала к горлу. Мучительное состояние нарастало, невыносимое в своей бесконечности.

Серебристые облака, мелькавшие сквозь прутья клетки, начали пропадать, расплываясь перед глазами, и вместе с ними все чувства стали истончаться, исчезая в безвременной пустоте, будто ничего и вовсе не было, даже теней…

«А ведь вот она, странность, – подумал я, – здесь ничто не отбрасывает тени». В этом вместилище мрака не было даже теней… и меня уже тоже… не было.

Сознание возвращалось, а вместе с ним понимание того, что я совершил роковую ошибку, попав в совсем иной мир, и, возможно, сейчас я нахожусь ещё дальше от той, за которой следовал. Но главным ударом было то, что при переходе я лишился Кисти, без которой переход обратно или куда-либо ещё невозможен.

Я вспомнил о Кьяре, моём милом создании; отрадно, что ей, в отличие от меня самого, удалось скрыться. Она не могла остаться там, откуда я пришёл, её природа – следовать за мной. Я чувствовал, что она где-то здесь, и надеялся, что ей ничто не угрожает.

Дни тянулись за днями, но никто не пытался меня допросить, и уж тем более никто не удосужился объяснить, в чём я провинился и за какие прегрешения меня держат в этой тюрьме. Складывалось впечатление, что обо мне вовсе забыли. Я бы полностью уверился в этом, если бы не Хранители, дежурившие снаружи и регулярно передававшие мне на железном подносе еду через узенькое отверстие в двери. Они проделывали это два раза в день, что стало для меня ориентиром в определении времени суток.

Хранителей, приносивших еду, я вскоре научился различать по голосам.

– Завтрак, смертник! – произносил утренний страж старческим скрипучим голосом, постоянно то чихая, то кашляя, и передавал поднос с кашей – пресной, но вполне сносной.

Вечером приходил другой страж, значительно моложе первого, судя по звонкому бодрому голосу, и передавал тот же поднос и тоже с кашей, мало чем отличавшейся от утренней, разве что вечерняя казалась более водянистой.

Иногда мне удавалось подслушать разговоры стражей за дверью.

– Не пойму, почему этого юнца здесь так долго держат, – ворчал чахоточный, – корми его ещё…

– Говорят, кто-то важный имеет к нему интерес, – отвечал молодой.

– Знаю я этот интерес, – усмехался чахоточный. – Из Цитадели, не иначе как… Тогда будет лучше для него, если он раньше сдохнет сам от здешней стряпни. Нежный уж больно. Беленький, чистенький, никогда таких не видал, словно с картинки. Тьфу!

– И странный. Молчит всё время, ни «здрасьте», ни «спасибо», вопросов не задаёт, да и не ноет совсем… будто неживой.

– Эй, красавчик! – Следовал звонкий удар металлического предмета о дверь. – Откуда ты взялся? – Ещё удар.

Но ответом всегда была тишина. Я не мог им ответить, даже если бы захотел. Однако то, что я слышал из разговора моих безымянных стражей, питало во мне чувство тревоги, страха перед неизвестным, но определённо безрадостным будущим, – страха, готового вот-вот перерасти в панику.

И вот наконец я не один. Его швырнули ко мне – черноволосого, коротко стриженного мужчину средних лет, одетого в чёрный хлопковый костюм из расклешённых брюк и рубашки с открытым воротом; рубашка была в узорах из белых лилий, с расширяющимися книзу рукавами.

Мужчина очнулся. Его узенькие глазки на миг задержались на мне, он приподнялся, огляделся и заговорил:

– Сагда. Меня зовут Сагда…

Незнакомец сделал попытку поклониться, но его стянутое болью туловище осталось несгибаемым, и он с тяжким стоном повалился на пол.

Глядя на незнакомца, я ещё более уверился в безысходности своего положения. Застряв здесь, я был обречён, – один или вместе с этим несчастным, но обречён. Тем не менее оставалась толика надежды на то, что этот человек, Сагда, каким-то образом поможет мне найти выход, поможет выбраться отсюда и продолжить прерванный путь. Почему нет?..

Я протянул ему руку, предлагая помощь; он оперся на неё, поднялся, затем сел поудобнее, привалившись к холодной, шершавой стене, и со вздохом проговорил:

– Ты же совсем ещё мальчишка… Как тебя угораздило сюда попасть? За что они с тобой так?

Ответить я не мог. Вместо этого поднял с пола маленький камушек, показал жестом на стену, тут же подошёл к ней и принялся старательно выводить камушком по грязной поверхности буквы, которые знал, – в надежде, что они будут понятны незнакомцу.

Сагда прищурился и вслух произнёс то, что ему удалось прочесть на стене: «Я не говорю».

– А… – Сагда вздохнул с сожалением, – ты немой. Но ты слышишь, ведь так?

Я кивнул в ответ, и на стене вновь заплясали буквы:

«Меня схватили на площади. Почему – не знаю». И чуть ниже: «Камаэль».

– Это твоё имя? Ясно. Ты немой, значит, говорить буду я. Если согласен, молчи. Нет – качай головой.

Так началось наше общение, если можно так назвать чередование монологов Сагды с моими короткими кивками. Но тем не менее оно было как согревающее душу осознание того, что ты не одинок в своей участи, отчего она воспринималась легче и казалась не такой уж скверной.

– Ты не вписываешься в это место… Я даже не тюрьму имею в виду, ты и в пейзаж за её стенами не вписываешься. Ты слишком светлый, что ли… будто, того и гляди, возьмёшь да и заблестишь, засияешь светом, которого тут отродясь не видывали! – прищурившись, усмехнулся Сагда. – Ты нездешний? Ведь так?..

Незнакомец угадал, и более чем. Я был не просто нездешним, чужаком, – я был странником, пришельцем из иного мира, который очутился здесь в результате досадной ошибки, опрометчиво воспользовавшись дарованным мне волшебством, самонадеянно полагая, что оно беспрекословно будет следовать моей воле.

Но волшебство нельзя подчинить, им не владеют. Скорее оно владеет тобой, незаметно затягивает тебя в невидимые сети, заставляет ступать неведомыми разуму тропами, создаёт иллюзию превосходства человеческой воли над его чарами. И как только проникновение в тайны волшебства вызывает эйфорию, захватывающую тебя целиком, незримые потоки никому и ничему не подвластных сил подчиняют себе твой разум, становясь в нём полноправными хозяевами. Ты управляешь этими потоками – то есть думаешь, что управляешь, – но на деле к этому самому моменту в этой странной игре тебя как такового уже нет, разум освобождён для хаоса, и хаос повелевает, диктует волю и околдовывает. Так, диктуя свою волю, как мнилось мне, но по истинной воле хаоса я оказался в ином месте и, скорее всего, в ином времени, да ещё вдобавок умудрился потерять Кисть – магический артефакт, чудом доставшийся мне, который и переместил меня в неизведанный мир и только благодаря которому я бы смог его покинуть.

Внезапный душераздирающий крик прервал размышления, заставив содрогнуться.

– Нет!.. – надрывно кричал кто-то в застенках тюремной башни. – Мама! Нет!..

Пронзительный звук, зародившийся поблизости, в верхних ярусах, сопровождаемый неразборчивым бормотанием стражей и шаркающими звуками удаляющихся шагов, стал постепенно стихать, пока не исчез, как кошмарный сон или ужасная галлюцинация, порождённая воспалённым разумом находящегося на пороге безумия узника.

– Ещё один несчастный скоро предстанет перед судом, – прокомментировал Сагда, встретив мой вопросительный взгляд. – И бедняга знает, что ждёт его неизбежная мучительная смерть. Только так, и никак по-другому.

Я начертил на стене знак вопроса.

Сагда усмехнулся, и мне показалось, будто глаза его на миг блеснули желтовато-оранжевым огнём, из-за чего круглое, вроде бы добродушное лицо приобрело, в сочетании с похожей на оскал ухмылкой, чрезвычайно злобное выражение.

– Да потому, что никаких судей в этом судилище нет! Много лет назад наш Король Филипп разогнал всех судей, объявив, что отныне не намерен более отдавать судьбы преступников на откуп людям проворовавшимся, погрязшим в праздности и распутстве. «Истинный, справедливый суд не подвластен воле человека, – возглашал он, – человек не должен своим несовершенным разумом препятствовать воле Провидения, величие истинного правосудия недостижимо для него. Наш народ забыл Бога, и даже имя его кануло в Лету. Но отныне восславим Бога Бальдра и позволим ему самому вершить правосудие! Спасённый волей божественного правосудия преступник будет помилован, и ему даруется свобода!» «Божественное правосудие» свершается и по сей день. На деле это означает для преступника верную смерть в Яме – арене, специально построенной на заброшенных развалинах Нижнего города, недалеко от тюрьмы, где преступнику предстоит неравный поединок со сталкером – одним из звероподобных мутантов, выведенных стараниями королевских учёных-жрецов.