Ядвига Благосклонная – Сердце пацана (страница 16)

— Хулиган! А ну бегом слезай! — орала как оглашенная бабка. И чего ей в своем захолустье не сиделось?!

— Ну ладно, малой, если что, мы на площадке!

Серый умчался. Они с Вовкой были на два года старше моего, но не гнушались со мной играть.

Старуха добилась своего и, за ногу стащив меня на пол, свирепо на меня уставилась. Однако я, в силу своей твердолобости, на стал отводить взгляд, глядя прямо в упор.

— Чем только твои родители занимаются?! — пожурила она. — И эти тоже такие бесхозные! А ну-ка брысь в свою комнату! Тебе к школе готовиться надо, а-то будешь как твой папка пропащий…

Топнув ногой и назло старой плесени пнув стол, с которого тотчас же упала мука, дал деру в комнату.

— Паршивец мелкий! Мало тебя пороли по задница твоей! А теперь распишите-с получите! Не-го-дяй!

Престарелая ведьма еще долго бранилась, дескать, совсем ни капли уважения к старшим, а затем ее жертвой стал ни в чем не повинный телевизор.

— Власти обещают, что сделают все возможное, — вещал ящик.

— Как же! — ехидно ответила ему Клавдия Семеновна. — Сделают они! Унитазы они себе золотые поставят, чтоб говно светилось! — Семеновна не выбирала выражений.

Человек она в силу своей неграмотности была узколобый, недальновидной и культурой не отличалась. Выросла на опушке деревни. С людьми дел имела крайне мало. Те старуху остерегались, старую покосившуюся избу стороной обходили и нарекли «Ведьмой».

— Чтоб вы все сдохли! Ироды!

Хмыкнув, я покосился на книжки. И чего там интересного?! Такая нудятина… Мамка читала иногда, так я от скуки засыпал.

— Школа, школа. Тьфу ты! — передразнил и покрутил пальцем у виска в отражении зеркала, висящего на совдеповском шкафу, на внутренней стороны дверцы. — Эх, а вот Витек с Серым гоняют… А ты тут сиди в четырех стенах, — пнул шкаф и он с хлопком захлопнулся, но тут же открылся. Замки уже давным-давно были сломаны, и как говорила мамка, починить-то некому. Мужика у нас в доме нет! Только его пародия!

Ловко запрыгнул на подоконник и с ногами на него забрался. Витек с Серегой гоняли по всему двору.

Вот же сталинская реликвия! Всех пускали! Всех! Вон, Олежка на год младше! Хилый, как девчонка, и таскался с девчонками, но даже его пускали…

У бабки моей было извращенное представление о воспитании. Всякий раз когда она приезжала, а это, к моему счастью, случалось крайне редко, пару раз в году, то начинала качать свои права. То не ешь, там не сиди, тут не играй, туда не ходи… А мамка меня пускала, между прочим! Да, и папка тоже! Правда ему, кажется, вообще было до лампочки.

— Рыжик, ну слезай! Ну миленький, ну хорошенький, — услышал я тоненький голосок. Это отвлекло меня от дум о вселенской несправедливости, и я посмотрел вниз.

— Ну, давай же, — всхлипнула девчонка.

В её глазенках блестели слезы, а лицо выражали тоску и отчаяние. Сперва я не просек что ее так расстроило, но, услышав звучное и, как мне показалось, протестующее «Мяу!», перевел взгляд на дерево.

Буквально напротив меня на дереве сидел котенок. Маленький, рыжий, щуплый, да с шарами на выкате. У него не было гладкой шерсти, да и сам он был далек от породистого красавца, но голос девушки дрожал. Ей было его жалко, а мне всего на секундочку стало жалко ее, глупую.

И чего она ревет дура? Он же кот! Он должен лазить по деревьям. Однако, свои мысли я почему-то не озвучил, продолжая тайно за ней наблюдать.

Блики солнца играли на ее пшеничных волосах. Не длинных, но шелковистых. А глаза точно аквамарины! Мне дядь Леша, мамин брат, такой подарил, но строго-настрого запретил показывать бате.

Вообще-то, мне по-приколу было дразнить девчонок. Например, Ленку из соседнего дома или Алку, ее подружку. Девчонки вообще всего боялись. И лягушек, и пауков, и даже летучих мышей, которых мы ловили. Они так смешно верещали, что мы не могли с пацанами упустить возможность их позадирать. А еще эти противные дуры постоянно жаловались родителям. Ябеды! Мы просто обязаны были им отомстить. Ну вот кто тянул Алку своим языком трепаться? Сдала нас с пацанами. Злыдня! А мы-то и всего слазили на крышу. Завидно стало небось! Как говорил папка: «Бабье, что с них взять?!». Однако с этой будто язык проглотил.

Какая-то она не такая эта девчонка! Точно не все дома!

— Герочка, сынок, — открылась дверь и голос матери прошелся по комнате.

Я дернулся, ветром слетев с подоконника, словно родительница застала меня за очередной пакостью. Неловко почесал затылок и уставился в потолок, насвистывая незатейливую мелодию. Мама пришла на обед.

— Идем кушать, — мягко улыбнулась.

И я, надув щеки, нехотя поплелся на кухню.

Опять эта карга бухтела! Опять жаловалась, а я держал рот на замке. Дядя Леша говорил, что мужчины не жалуются. Мамка только хохотала, за щеки меня дергала и умилялась, а бабка все бубнила: «Разбалуете, потом страху не оберетесь!»

После мама снова ушла на работу, а я вернулся в комнату. Но девчонку не застал, ее как ветром сдуло.

Дома меня на печке, как и всегда, ждали суп и каша, заботливо разогретые и оставленные мамой. Наспех перекусив и, метнувшись в душ, даже поленившись побриться, ушел спать. Сон меня настиг молниеносно быстро. Еще не долетев до подушки, я окунулся в царство морфея. Что снилось не помню, так крепко дрых. Глаголят, когда человек сильно устает, ему ничего не снится, и сейчас я был склонен с этим согласиться.

Но я точно помнил, что меня разбудило.

Сперва ко мне в сознание стучался умоляющий шепот.

— Тихо-тихо, Митя. Ребенка разбудишь. Не устраивай скандалов, прошу тебя.

Затем громкий стук кулака по стене и сердито брошенное:

— Умолкни, стерва! Я здесь еще, твою мать, прописан! И я буду решать, когда мне в моем доме стучать, а когда нет. Денег дай! — и снова стук.

Еще не проснувшись, я уже был на взводе, но когда сквозь сон прорвался еще один стук, подорвался и бросился из комнаты.

— Прошу тебя, Митя! Митенька! Уходи… Уходи. Нет, у меня денег. Нет! — слезы катились по слезам матери, а мои наливались кровью.

— Лживая сука! — пьяно рявкнул, и схватил ее одной рукой за щеки, сжимая. — Да я тебя сгною…

— Руки убрал! — мой тон грубый без капли уважения и почтения.

— Щенок! — пьяно ухмыльнулся папаша, покосившись на меня. — Пошел вон отсюда! Я с матерью говорю!

Когда-то этот голос заставлял мои внутренности съеживаться от страха, но не сейчас.

— Я. Сказал. Руки. Убрал, — тихо просипел, надвигаясь.

Он с издевкой заржал и с иронией во взгляде выплюнул:

— А то что?

Еще шаг.

— Руки.

Моя прямота его взбесила. Он убрал руки, но тут же притянул меня за грудки, рассерженно шипя мне в лицо:

— Говнюк! Правильно мамка говорила, мало тебя пороли.

— Господи! Что же это делается! — воскликнула обеспокоенно мать, хватаясь за сердце. — Отпусти! Отпусти его, слышишь! Меня! — вклинилась между нами в порыве эмоций. — Меня! — тыкая на себя пальцем, кричала. — Меня бей! Его не тронь!

— Мама — в комнату…

Но она не слушала. Самозабвенно меня защищала, проявляя высшую форму любви — самопожертвование.

— Мама, иди в комнату! — рявкнул, ясно давая понять, что наш с отцом «разговор» не для её ушей.

Было что-то такое во мне, что заставило ее услышать меня и повиноваться.

— Выпей таблетки, — не отрывая глаз от отца, твердо изрек.

— Господи! Господи! За какие грехи, за какие муки…

Дверь в комнату хлопнула, оставляя нас наедине.

— Еще раз, — схватил его за шею и прижал к стене, — будешь с матери требовать деньги и я тебе глотку перережу, гнида.

— Ах, ты говно! — замахнулся он на меня, но я ловко увернулся. Удар и жалкий скулеж. — Сукин сын! Вырастил на свою шею! — схватившись за переносицу, завопил от боли.

Еще удар. Безжалостный и точный, прямо в бровь.

— Тебе здесь не рады, усек?

Рыкнул, но не вырвался больше. Встряхнул.

— Усек?

Папаня вяло что-то пробубнил.