Ядвига Благосклонная – Девочка-беда для Казановы (страница 25)

вещи, ты возвращаешься домой!

Это не было вопросом или, на крайний случай, предложением… Нет! И подавно!

Это был приказ.

Порой мне казалось, что отцу вообще не важно жив я или нет. Главное — это

репутация, а еще главнее чтобы она была (и оставалась), безупречна и без единого

пятнышка. Неудивительно что он так взъелся, ведь я на ней не пятнышко посадил,

а напрочь испортил.

— Я не поеду домой, — сдержанно ответил я.

Отец одарил меня недоулыбкой, которая отнюдь не была милой или же хоть

малость приятной, она была угрожающей.

— Ты будешь делать то, что я тебе скажу, — четко и сурово выплюнул, не давая

усомниться ни в едином произнесенном слове. — Довольно! Нанянчился с

тобой, — он на миг замолчал, а затем, протянув руку, требовательно проговорил, —

ключи от машины.

Я опешил и крепко сжав челюсти взял их с прикроватной тумбочки, после чего

вручил отцу.

Уговаривать, плакать и падать на колени я не собирался.

— Теперь ты ездишь, как все нормальные дети, — произнес, особой интонацией

выделяя слово «нормальные».

— Не вернешься домой, заморожу карточки, и ту что мать тебе дала тоже.

Он развернулся, а его последними словами были:

— Водитель заедет через час.

Я был зол. Зол на отца, на себя, на мать, которая сидела в гостиной с нервным

видом. Последний человек, которого я ожидал увидеть в этот неудачно начавшийся

день, была она.

Стоило мне только со своими пожитками переступить порог (с нынешних пор своего

старого нового дома), как она тотчас же подорвалась и принялась лепетать, как ей

жаль, но я не слушал ее. Должно быть, отец позвал маму, дабы та посмотрела на

непутевого отпрыска которого вырастила, по крайней мере это то что мне довелось

краем уха услышать. Я не мог взять в толк, зачем она здесь. Если ей нужно мое

прощение, то так уж и быть, я смилуюсь, только бы она поскорее свалила к своему

хахалю и не мозолила глаза.

— зайдешь ко мне, как освободишься, — вкрадчивым тоном промолвил отец, а

после скрылся из поля зрения.

Я же в свою очередь направился в комнату.

— Сынок! Сыночек! — бормотала маман, между тем помогая мне раскладывать

вещи. — Ты на папу не обижайся, он любит, — запнулась, и опустив глаза в подол

прошептала, — тебя.

Её слова заставили меня фыркнуть. Любовь для него так же чужда, как для меня

политика.

—Ага, как же!

— Папа просто очень переживает, — продолжила, не обращая внимания на мое

саркастическое замечание.

— Он переживает за свою репутацию, а не за меня, — хмуро поправил ее.

— Он не хочет, чтобы у тебя были неприятности, — повернувшись произнесла, а

после положила свою ладонь на мою руку, поглаживая её успокаивающими

движениями.

Я долю секунды позволил себе насладиться моментом. Воспоминания с дикой

скоростью пронеслись перед моими глазами. Прежде мама часто клала свою

хрупкую ладошку на мою и гладила, тихо напевая. Это всегда помогало, однако

сейчас это приносило одну боль.

Я вырвал свою руку, а затем сквозь зубы изрек:

— Я хочу побыть один.

Мама поджала дрожащие губы, и, кивнув, ушла тихо закрыв двери. Ком встал в

горле, а вещи, что лежали в сумках, остались напрочь забыты. Сквозь шум в ушах,

я услышал смех. Девичий смех.

— Нет, Яшка, — хихикал кто-то.

Сперва думал, мне показалось, и я покачал головой, однако затем назойливое и

весьма раздражающее хихиканье раздалось снова. Руки сжались в кулаки, а глаза

прищурились.

— Ой, да что вы такое говорите, Цукер! — наигранно сказал голос.

Я метнулся к балкону, а затем, выглянув, лицезрел это недоразумение в трениках и

растянутой футболке. Матильда, черт ее дери, сидела в своем белом кресле и

счастливо улыбалась говорящему.

Её улыбка, будто соль, на мою рану. Вся такая беспечная, радостная. Видеть ее