Wolf – Час пепельных крыльев (страница 13)

Наконец она сказала:

— Смотря для какого слоя твоего вопроса нужен ответ.

Голос не был громким, но дошёл до него так ясно, будто она стояла рядом. В нём не было ни звона Отзвука, ни влажной немоты Нижнего Отлива. Это был голос существа, научившегося говорить на границе двух порядков.

— Для того, где я решаю, убивать ли тебя, — ответил Арден.

Она чуть склонила голову.

— Тогда начнём с малого. Я не из тех, кого можно убить здесь так, чтобы ответ стал проще.

— Имя.

— Сивелла.

Он повторил про себя: Сивелла. Имя ничего ему не дало. Ни воспоминания, ни смутной ассоциации. Значит, либо он никогда не знал её, либо память о ней лежала в одном из тех слоёв, которые кто-то когда-то запечатал.

— Ты ждала меня? — спросил он.

— Нет, — сказала она. — Но место ждало. А я умею приходить туда, где ожидание становится слышимым.

Это была неясность, слишком изящная для доверия. Арден сделал шаг ближе к зеркалу.

Поверхность не отразила его. Только слегка дрогнула, как вода перед дождём.

— Ты из Отзвука?

— Отчасти.

— Из Нижнего Отлива?

— Нет. И да, настолько, насколько всё, что долго стоит у предела, однажды начинает пахнуть глубиной.

— Ты говоришь как жрец или как лжец.

— Между ними обычно меньше разницы, чем хотелось бы миру.

Наверху кто-то крикнул, что тут следы крови. Другой голос велел зажечь ещё один свет. Арден не обернулся. Всё его внимание было уже приковано к женщине в зеркальной глубине.

— Ты знаешь, кто я, — сказал он.

— Знаю.

— И не бежишь.

— Я не принадлежу к тем, кого твой облик учат бояться с детства.

Арден задержал взгляд на её лице. Там не было страха. Но не было и простодушной смелости. Скорее, она смотрела на него как на давно ожидаемый элемент уравнения, который наконец занял своё место.

— Тогда говори прямо. Чего ты хочешь?

Сивелла подошла ближе.

Теперь он видел, что вода — или то, что походило на воду, — течёт не только по воздуху за её спиной, но и по краям самого пространства, где она стояла, как будто её мир всё время удерживается на границе растворения. На одном из тёмных сосудов за нею лежала человеческая маска без прорезей для глаз. На другом — раскрытое крыло из чёрного пергамента. Всё там было связано с памятью, но памятью не записанной, а запечатанной.

— Не хочу, — сказала она. — Пока нет. Хочу лишь, чтобы ты не спутал своё возвращение с собственной волей.

Арден усмехнулся. Сухо. Безрадостно.

— После бездны ты первая, кто говорит мне, будто знает мою волю лучше меня.

— Я не говорю, что знаю её лучше. Я говорю, что твоя воля давно стоит не одна.

Он резко вспомнил лицо в воде. Отражение с чужими глазами. Безликое существо на берегу: “Ты уже не держишься только собой.”

— Объясни.

— Позже.

— Сейчас.

— Сейчас тебе всё равно не понравится ни одна часть правды.

Сверху, уже совсем близко, скрипнула дверь архива. Кто-то вошёл в коридор нижнего круга. Доносилось тяжёлое дыхание и сухой свет факела.

Арден бросил быстрый взгляд на вход в зал.

— Если ты пришла лишь говорить загадками, — произнёс он, — выбрала плохой миг.

— Напротив, — сказала Сивелла. — Лучший. Ты дал клятву, не заметив, кому ещё её слышно. Такие мгновения открывают проходы.

Её лицо осталось неподвижным, но голос стал чуть тише.

— Слушай внимательно, Арден Кайр. Ты думаешь, что начал путь мести. Это верно лишь настолько, насколько ребёнок, толкнув первую кость домино, думает, будто начал только игру пальцев.

Арден не ответил.

Шаги в коридоре приблизились. Свет факела уже дрожал на стене архива.

Сивелла сказала:

— Твоя месть была написана прежде, чем ты родился.

Слова упали в него без звука, как тонкий нож, входящий между рёбер именно там, где тело ещё не успело приготовиться к боли.

В тот же миг за его спиной раздался человеческий вскрик: один из вошедших увидел его в центре зала. Арден обернулся — и когда взглянул обратно на зеркало, глубина уже закрывалась. Осталась только тёмная вставка в полу, тускло отражающая лампы, его сапоги, край хроники и каплю почти чёрной крови в пустом храмовом круге.

Глава пятая

Город пустых мостов

Человек с факелом застыл на пороге архива так резко, словно врезался лицом в невидимую стену.

Он был молод — не мальчик, но ещё и не старый служака, из тех, у кого страх давно научился ходить рядом с обязанностью. На нём висел кожаный нагрудник поверх тёмной куртки, на шее болтался колокольный знак, копоть от факела делала лицо ещё бледнее. Он увидел Ардена в центре храмового круга, увидел кровь на камне, обломок меча в руке, увидел раскрытую хронику — и только потом, с опозданием, различил его лицо.

Тогда и раздался вскрик.

Не боевой клич. Не приказ. Именно человеческий, сорвавшийся с глубины живота звук того мгновения, когда сказка вдруг принимает плоть и встаёт в одном помещении с тобой.

За его плечом толкнулся второй. Старше, шире в груди, с железным крюком в руках. Он ещё не понял, в чём дело, и потому первым движением не отшатнулся, а шагнул внутрь. Взгляд его метнулся от юноши к Ардену и на краткий миг задержался на поздней надписи в хронике. Вероятно, он был неграмотен или читал плохо, но имя, связанное со страхом города, он различил и без букв: по лицу, по крыльям, по самому месту, где нашёл незваного гостя.

— Назад! — выкрикнул он, и голос его ударился о своды так, будто сам архив не хотел держать обычную речь. — Назад, к выходу! Закройте нижний!

Слова были правильные. Именно так следовало бы действовать против неизвестной твари: не лезть, не геройствовать, перекрыть ход, дождаться большего числа людей, огня, цепей, всего, что человек выдумывает, когда не способен победить сразу. Но, едва произнеся приказ, он понял и другое: путь к выходу лежал через зал, а значит — через Ардена.

Оба мужчины отступили на полшага.

Арден не двинулся.

На него накатила странная усталость — не телесная, а та, что приходит к существу, когда мир слишком быстро требует от него выбора между действиями, ни одно из которых не обещает чистоты. Перед ним были люди. Не Малхеон. Не братья. Не архитекторы лжи. Просто обитатели позднего века, державшие храм так, как могли. Убить их было бы легко. Не убить — значило дать им время принести вниз железо, огонь, тревогу и, возможно, погоню следом.

Человек с крюком понял что-то по его неподвижности. И потому сделал то, чего Арден не ожидал: медленно, очень медленно поднял свободную руку ладонью вперёд, как поднимают её не перед чудовищем, а перед раненым зверем.

— Не трогай, — сказал он негромко. Не юноше — Ардену. — Не трогай нас, и мы… и мы отойдём.

Это “мы” прозвучало жалко и достойно одновременно. Не как угроза, не как торг, а как последняя попытка сохранить человеку хоть какую-то форму поведения в присутствии того, что ломает привычные меры.

Арден перевёл взгляд на его руку. На потрескавшуюся кожу пальцев. На след старого ожога у большого пальца. На загрубевшие костяшки. Перед ним стоял не храмовый воин древнего мира, а тот, кто чинил двери, таскал камень, держал стражу, может быть, хоронил детей после зимней хвори и всё равно приходил на звон колокола. Слишком человеческий, чтобы стать правильной первой кровью этого возвращения.

— Уйдите с дороги, — сказал Арден.