Wise Owl – Шёлковые оковы (страница 7)

– Почему? – прошептала она, и голос ее сорвался. – Вы же видели… вы слышали… Вы могли бы просто… отпустить меня. Сейчас. Я никому не скажу, я… – она безнадежно замолчала, понимая, как детски наивно звучат ее слова.

Алессандро смотрел на нее. Усмешка, кривая и безрадостная, тронула его губы. Он медленно, почти с сожалением, покачал головой.

– И куда ты побежишь, маленькая птичка? – его голос был тихим, но в нем не было ни капли тепла. – За воротами – его территория. Его люди. Ты не пробежишь и ста метров. А потом он найдет тебя. И тогда… – он сделал многозначительную паузу, – тогда то, что было сегодня, покажется тебе ласковым предупреждением. Ты не представляешь, на что он способен.

– Но вы могли бы помочь! – вырвалось у нее, последняя попытка ухватиться за соломинку. – Вы могли бы…

– Я не могу, – резко оборвал он. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то сложное – усталость, может быть, даже тень сожаления, но оно тут же угасло. – Я солдат. А он – мой дон. Я не предаю своих. Ради кого бы то ни было.

Он отступил на шаг, и дверь начала закрываться.

– Запомни сегодняшний урок, – его голос прозвучал уже из-за дерева. – Не борись с ним. Ты не сможешь победить. Ты только сделаешь себе больнее.

Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. Айлин снова осталась одна. Но на этот раз в ней не было ярости, не было энергии для нового бунта. Было только леденящее душу понимание.

Она была абсолютно одна. Запертая не только в этой комнате, но и в системе, где каждый винтик, будь то Алессандро или кто-то еще, был верен не человечности, а железной иерархии. Ее похититель был не просто монстром. Он был королем в своем королевстве. И все вокруг были его верными подданными.

Она медленно подошла к окну и уронила лоб на холодное стекло. На этот раз слез не было. Только пустота и рождающееся в глубине этой пустоты холодное, безрадостное знание. Чтобы выжить, ей придется играть по его правилам. Какими бы чудовищными они ни были. Потому что другого выхода не было.

Глухие, ритмичные удары разрывали гнетущую тишину подвала. Винченцо Манфреди, сбросивший пиджак и расстегнувший воротник рубашки, в ярости обрушивал всю свою мощь на тяжелую кожаную грушу. Мускулы на его спине и плечах играли под тонкой тканью, каждое движение было отточенным и смертоносным.

Он не понимал. Это было самое отвратительное чувство – непонимание самого себя. Почему он опустил руку? Почему он, Дон Винченцо Манфреди, позволил какому-то Алессандро, своему же солдату, диктовать ему, как поступать с его собственностью? С его… пленницей.

«Не надо, Винс».

Эти слова звенели в его ушах громче, чем удары по груше. Он чувствовал унижение. Не от нападения Айлин – этот жалкий порыв ярости лишь разжег в нем азарт. Нет. Он чувствовал унижение от того, что послушался. От того, что в решающий момент его воля дала трещину.

И снова перед ним всплыл ее образ. Не та дикая фурия, что набросилась на него с кулаками. А та, что была секундой позже. Замершая, прижавшаяся к стене. Ее глаза. Огромные, по-детски широкие, наполненные не просто страхом, а настоящей, животной болью и ужасом перед ожидаемым ударом.

Ударь! – приказывал он себе тогда, занося руку. – Сломай! Покажи ей, кто здесь хозяин!

Но он не смог. Не потому, что пожалел. Он не знал, что такое жалость. А потому, что в этих глазах он увидел что-то… знакомое. Что-то, что он давно и тщательно похоронил в себе самом.

Удар! Груша отлетела и с силой вернулась, едва не задев его лицо. Почему? – бил он снова, и пот с висков стекал на пол. – Она всего лишь девчонка! Тварь! Почему ее взгляд… мешает?

Он представлял, как его кулак врезается в ее хрупкое лицо, как гаснет в ее глазах последний огонек. И от этой мысли его ярость лишь распалялась, потому что вместе с ней приходило странное, щемящее чувство, похожее на… потерю.

Он бил по груше, пока мышцы не загорелись огнем, а дыхание не стало хриплым и прерывистым. Но ни физическая усталость, ни выплеснутый адреналин не могли заглушить хаос в его голове.

Айлин должна была быть простой задачей. Проектом. Игрушкой. Но она с первой же минуты бросила ему вызов. Своим страхом, своей ненавистью, а теперь – этой своей… хрупкостью, которая почему-то оказалась сильнее его железа.

С последним, сокрушительным ударом он остановился, опершись руками о дрожащую грушу, низко склонив голову. Его тело было истощено, но разум продолжал лихорадочно работать.

Он ошибся. Он думал, что имеет дело с испуганной птичкой, которую можно сломать в клетке. Но нет. Она была диким, ранимым зверьком, который кусался, царапался и… заставлял его сомневаться в собственной незыблемости.

И это было недопустимо. Это было опаснее любого пистолета, приставленного к виску.

Выпрямившись, Винченцо медленно вытер лицо полотенцем. Его дыхание выровнялось. В глазах снова появился привычный холодный огонь, но теперь в нем горела новая решимость.

Он не просто сломает ее. Он заставит ее добровольно отдать ему ту часть своей души, что посмела бросить ему вызов. Он заставит ее просить его о ласке, целовать руку, что должна была ударить. Он докажет ей и, в первую очередь, самому себе, что его воля – абсолютна. И что даже ее боль принадлежит только ему.

Поднявшись из подвала, он уже знал: игра изменилась. И ставки стали неизмеримо выше.

Он не отдавал себе отчета, куда и зачем идет, пока его пальцы уже не сжимали ручку двери в ее комнату. Механический щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине.

Дверь отворилась, и Винс замер на пороге. Он ожидал увидеть ее рыдающей в углу, или спящей в изнеможении, или снова яростно бьющейся о стекло. Но нет.

Айлин сидела на полу, прислонившись к панорамному окну. Поза ее была неестественно прямой, а взгляд, устремленный в ночную тьму за стеклом, казался пустым и бездонным. Она не шевельнулась, не испугалась, лишь медленно перевела на него усталые, потухшие глаза. В них не было ни страха, ни ненависти. Лишь ледяное, безразличное отрешение.

– Почему на полу? – его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно громко.

Ответа не последовало. Она просто смотрела сквозь него, словно он был призраком, не стоящим ее внимания. Затем, словно автомат, она поднялась на ноги. Ее тело дрогнуло, она едва удержала равновесие, схватившись за подоконник.

И тут в его сознании, ясное и неоспоримое, всплыл вопрос, который он никогда бы не задал никому, о ком не считал бы своей собственностью.

– Ты сегодня ела?

Тишина в ответ. Густая, давящая. Эта молчаливая стена начала разъедать его изнутри. Он был Винченцо Манфреди. Его слова были законом. Его вопросы требовали ответов. Игнорирование было вызовом, более дерзким, чем любая попытка побега.

Ярость, горячая и знакомая, закипела в его жилах. В два шага он настиг ее, вторгаясь в ее личное пространство, ожидая, что она отпрянет, испугается.

Но Айлин не отступила. Она вскинула голову, и ее взгляд, все такой же темный и глубокий, как бездна, встретился с его взором. В нем не было покорности. Был вызов.

Двумя пальцами он грубо подхватил ее за подбородок, заставляя смотреть на себя.

– Отвечай, когда я с тобой разговариваю, – прорычал он, чувствуя, как ее хрупкая кость подается под его давлением.

И тогда ее лицо исказилось. Не от боли. От ухмылки. Кривой, горькой, полной презрения. Это был не страх, не мольба. Это было насмешливое, почти торжествующее отрицание его власти.

И это… возбудило его. Смутная, неконтролируемая волна жара прокатилась по его телу. Его взгляд непроизвольно соскользнул с ее глаз на губы. Полные, бледные, приоткрытые в этом вызывающем оскале. Он сглотнул, чувствуя внезапную сухость во рту, и провел языком по своим собственным губам.

Большим пальцем он надавил на ее нижнюю губу, грубо оттягивая ее вниз, обнажая влажную теплоту ее рта. Ему нравилось это. Нравилось видеть, как его воля деформирует ее, как он может делать с ней все, что захочет. Он смотрел в ее глаза, ища в них хоть каплю страха, но находил лишь ту же вызывающую тьму.

И тогда прилив крови ударил в пах, напрягая ткань брюк. Это было животно, примитивно и невероятно мощно. Ее сопротивление, ее ненависть, ее абсолютное, бесстрашное неповиновение стали для него сильнейшим афродизиаком. Она была не просто добычей. Она была дичью, которую нужно было завалить не силой, а сломив ее дух. И он уже не мог, да и не хотел, отступать.

Винс все еще держал ее за подбородок, его пальцы впивались в ее кожу. Ярость от ее неповиновения кипела в нем, но он заставлял себя говорить холодно и расчетливо, словно вбивая гвозди в крышку ее гроба.

– Ты вообще понимаешь, в каком мире ты существовала? – его голос был низким и ядовитым. – Твой отец, его «дело»… это грязь, кровь и предательство. Ты была его слабым местом. Его ахиллесовой пятой. Рано или поздно кто-то нашел бы на тебя управу. Кто-то похуже меня. Твоя судьба была бы куда страшнее, поверь.

Он наклонился ближе, его дыхание обжигало ее кожу.

– Ты должна благодарить меня на коленях, Айлин. Я забрал тебя из того болота. Я дал тебе чистоту, роскошь, безопасность. Все, что у тебя есть теперь, – это я. И ты должна быть благодарна. Благодарна за каждый вздох, который ты делаешь в этих стенах.

Айлин слушала, и поначалу ее взгляд был пустым. Но по мере его речи в ее глазах загорался холодный, острый огонек. Ее губы дрогнули, исказившись в усмешке, полной такой горькой ненависти, что ее почти можно было потрогать.