Wise Owl – Шёлковые оковы. Наследник Манфреди (страница 20)

Он наклонился ближе, его губы оказались в сантиметре от её. Его дыхание смешалось с её прерывистыми рыданиями.

– Ты принадлежишь мне, – прошептал он, и в этих словах не было больше собственничества тирана. Была отчаянная, искажённая мольба фанатика, нашедшего свою потерянную икону. – Ты была моей с первого дня в том проклятом порту. Ты моя в жизни. Ты была моей в смерти, которую я оплакивал. И ты моя сейчас, даже если вся твоя сущность состоит из ненависти ко мне. Особенно если она состоит из ненависти. Потому что это – единственное, что связывает нас теперь. И я готов принять это. Я приму любую твою ненависть, любой удар, лишь бы ты была жива. Жива и здесь.

Она смотрела в его глаза и видела там боль, ярость, безумие и ту самую первобытную, всепоглощающую страсть, которая когда-то сожгла её дотла. Его слова пронзали её броню, достигая той самой раны, которая никогда не заживала – раны от его изначального выбора, от его веры в её смерть.

И в этот миг ненависть и тоска, отчаяние и та самая, запретная, животная связь, что была между ними, взорвались, найдя выход не в словах, а в действии.

Она не оттолкнула его. Она потянулась к нему.

Их поцелуй не был нежным. Это была битва. Столкновение двух ран, двух яростей, двух вселенных боли. В нём смешалась соль её слёз, медный привкус его крови на губах и месяца выжженной тоски. Его руки вцепились в её халат, её пальцы впились в его волосы, не то чтобы притягивая, а скорее сражаясь, пытаясь передать через прикосновение всю свою боль.

Он чувствовал изменения в её теле – мягкую, незнакомую полноту в талии, иную упругость, когда он прижал её к себе. Его сердце сжалось от осознания, от чудовищной, великолепной правды, которую он всё ещё боялся назвать вслух. Его ребёнок. Их ребёнок. Живой, растущий там, под его ладонью, которую он осторожно положил на её живот, прерывая поцелуй, но не отпуская её.

Она замерла, её глаза, полные слёз и ярости, смотрели на него, на его руку, лежащую на её животе. В них не было разрешения. Не было прощения. Было лишь потрясение от того, что их ад оказался общим, а связь – нерушимой, даже сквозь ненависть и смерть.

Он прижал лоб к её, закрыв глаза, его дыхание было тяжёлым.

– Я знаю, – прошептал он так тихо, что это было почти не слышно. – Я чувствую. И клянусь тебе… я защищу его. Защищу вас. Даже если мне придётся для этого сжечь всё остальное. Даже если ты будешь ненавидеть меня до последнего своего вздоха.

Он не ждал ответа. Его не было. Было только их общее дыхание в тишине безопасного дома, стены которого не могли скрыть войну, бушующую снаружи и внутри них. Они были спасены. Они были вместе. И ад их отношений только начинал разворачиваться по-новому, с новой, хрупкой и страшной жизнью между ними.

Глава 16. Исповедь и клятва

Тишина в стерильной квартире после их яростного, разрушительного поцелуя висела густым, болезненным туманом. Айлин сидела на краю огромной кровати в спальне, её тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Шок от пережитого, адреналиновая пропасть после боя, оглушительная реальность его присутствия и леденящее осознание собственного отклика на него – всё это обрушилось на неё разом. Нервная система, выдерживавшая месяцы страха и одиночества, дала сбой. Она не плакала. Она просто тряслась, уставившись в одну точку на паркетном полу, её пальцы бессильно скользили по шву на простыне.

Винс наблюдал за ней из дверного проема, и каменная скорлупа вокруг его сердца дала глубокую трещину. Он видел такое раньше – у солдат после боя. Это был тихий крик души. И виновником был он.

Он подошёл не как властелин, а как тень. Опустился на корточки перед ней, стараясь оказаться на уровне её опущенных глаз.

– Айлин, – его голос был непривычно тихим, лишённым привычной стали.

Она не реагировала.

– Я должен… сказать тебе. Не как оправдание. Его нет. – Он сделал паузу, подбирая слова – чужие, неудобные инструменты. – Когда я узнал о твоей … смерти, той аварии… Я думал, что это моя кара. За то, что забрал тебя силой. За то, что не смог сделать тебя счастливой. За всё. Твое прощальное письмо – я перечитывал его несколько раз. Я думал, что ты просто сбежала от меня. И как оказалось, это все подстроил мой отец.

Он говорил. Медленно, с надрывом. Рассказывал о ночах, проведённых в её запертой спальне, где время остановилось. О запахе её духов, который он не позволял выветриться. О рисунках, которые она оставила в блокнотах – наброски цветов, лиц, Босфора – и которые он, с маниакальной тщательностью, собрал и запер в сейфе. Он не умел говорить о любви. Он говорил о своей скорби как о болезни, о чёрной дыре, которая пожирала всё.

– Я убил отца не только за власть, – прошептал он, и это признание вырвалось, как гной из раны. – Я убил его, потому что он был частью мира, который забрал тебя. Потому что в его холодных глазах я не видел ни капли понимания моей потери. Я стал Королём Пепла, Айлин, потому что мой мир уже был пеплом. Ты была центром его. И когда я это понял, было уже поздно. Без тебя – лишь холод и тление.

Он встал, подошёл к стене, где висел безликий абстрактный постер, сорвал его. За ним был встроенный сейф. Он открыл его, не скрывая кода. Внутри лежала не пачка денег или оружие. Там были её вещи. Потрёпанная книга стихов из Стамбула. Накладной жемчуг с того самого платья. И папка с рисунками, чуть обгоревшими по краям.

Он вынул папку, протянул ей. Его рука дрожала.

– Я не мог… я не мог позволить исчезнуть и этому.

Айлин медленно подняла взгляд. Не на него. На знакомые линии своих рисунков. На свидетельство того, что её прежняя жизнь не была стёрта полностью. Что её оплакивали. Что по ней сходили с ума. Не как по жене. Как по части собственной души.

Она взяла папку. Не открыла. Просто прижала к груди, к тому месту, где под рёбрами билось крошечное сердце, о котором он ещё не знал наверняка. И заговорила. Её голос был безжизненным, плоским.

– Я беременна. – Она сделала паузу, глотая воздух. – Он твой. По крови. По генам. По несчастью. И это… моё проклятие. Потому что я ношу под сердцем часть человека, которого ненавижу больше всего на свете. Часть того, кто разрушил меня.

Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинцовые слитки. Винс замер. Всё его тело будто окаменело. Он слышал это раньше, знал, но услышать вновь из её уст… Это было теперь иное. Эмоции прокатились по его лицу, как цунами, сметая все маски: шок, боль, дикий, неуместный восторг, ужасающая ответственность и всепоглощающая вина. Его глаза наполнились водой, чего не случалось даже в момент отцеубийства.

Он не упал на колени. Он рухнул. Как подкошенный. Прямо на пол перед ней, его сильные ноги подкосились. Он не молил. Он просто опустил голову, а потом поднял её, и его взгляд был голым, разбитым, полным такого благоговейного ужаса, что её дыхание перехватило.

Очень медленно, как бы боясь осквернить, он протянул руку. Не к её лицу. К её животу, всё ещё почти плоскому под свободным халатом. Его большие, покрытые шрамами пальцы легли на ткань с невероятной, почти неземной нежностью.

– Это не проклятие, – прошептал он, и его голос сорвался на хрип. – Это… шанс. На искупление. Для меня. Для нас. Для всего этого кошмара. – Он поднял на неё глаза, и в них светилась безумная надежда. – Я не прошу прощения. Я его не заслуживаю. Но я дам клятву. Клятву кровью и памятью. Никто. Никто никогда не причинит вам вреда. Ни тебе, ни ему. Я стану тенью, стеной, чудовищем, которое пожирает других чудовищ. Я отдам за это жизнь. Или заберу все жизни вокруг. Но вы будете в безопасности. Оба.

Ночь опустилась над Стамбулом. Айлин лежала в огромной кровати, глядя в потолок. Она приняла душ, смыв кровь, пыль и запах страха. На ней была его футболка, пахнущая им – дорогим мылом, кожей и чем-то неуловимо знакомым.

Он вошёл без стука. Не в пижаме, а в простых штанах. Он не спрашивал разрешения. Но и не требовал. Он просто лег рядом, на свою половину, и осторожно, давая ей время оттолкнуть, притянул её к себе спиной к своей груди. Его тело было огромным, горячим изнутри убежищем. Его рука легла поверх её, на живот, в том же месте. Это не было страстью. Это было обладание иного рода – тихое, отчаянное, почти религиозное. Обладание стражем, а не завоевателя.

Она не спала. Она чувствовала каждое его дыхание, каждый удар его сердца у себя в спину. И потом – горячую влагу у себя на шее. Тихие, беззвучные слёзы, которые текли из его закрытых глаз и впитывались в ткань футболки, в её кожу. Винченцо Манфреди плакал. Впервые в своей взрослой жизни. И плакал он не от боли, а от неподъёмного груза благодарности и ужасающей нежности, которую не знал, как выразить.

Его ладонь на её животе слегка сжалась, не причиняя боли, а как бы пытаясь ощутить, защитить, заключить в себя эту хрупкую жизнь. Его губы прикоснулись к её мокрой от слёз шее – не поцелуй, а клятва, высказанная на языке тела.

А потом, в густой темноте, когда дрожь в её теле наконец утихла, а его слёзы высохли, его рука начала двигаться. Не к себе, не требуя. Она скользнула с её живота вниз, по её бедру, а затем – осторожно, вопросительно – между её ног, поверх тонкой ткани её белья.

Айлин замерла. Не от страха. От шока. Это был не тот грубый, требовательный захват, который она помнила. Это было… исследование. Просьба. Его пальцы, такие смертоносные снаружи, двигались с невероятной, почти неумелой нежностью, ища не свою выгоду, а её отклик. Он знал её тело когда-то лучше, чем она сама. И теперь, сквозь туман ненависти и боли, его память пальцев находила те места, те ритмы, что заставляли её забыть.