Вячеслав Сизов – Путь на запад (страница 48)
1-й Прибалтийский[162] и Северо-западный фронты[163] наступали на Остров и Псков.
2-й Прибалтийский[164] рвал оборону ГА «Север» в районе Луги. Ленинградский и Карельский фронты прорвали оборону врага и наступали на Петрозаводск.
Ознакомившись с обстановкой на фронтах, мне стало понятно, почему нас отводят на переформирование до полного уничтожения «котла» и отражения удара Манштейна: началась подготовка нашего весенне-летнего наступления. Так что нечего тут сидеть и ждать милостей от начальства, пора собираться в путь. Тем более что вагоны под остатки бригады заказаны, а собраться не так уж и сложно.
Хуже всего то, что всех своих раненых мы с собой забрать не сможем. Пути не выдержат. Поэтому тяжелых придется оставить в Алексеевке и передать в армейский госпиталь. Надеюсь, что они нас по «дороге на запад» еще нагонят.
Глава 34
В Воронеже
Камни, груды щебня,
развалин мрачные хребты,
разбитых стен косые гребни.
…Глядит хозяйкою луна
из окон выжженного дома.
Бьет ветер в жесть. И ночь полна
железного глухого грома.
Здесь света нет и нет тепла —
твой город темен и печален.
И полночь на плечи легла
безмерной тяжестью развалин.
Железнодорожные пути за время боев были разбиты. Тут и немцы, и наши партизаны постарались. После того как враг был загнан в кольцо, наши первым делом взялись за восстановление жд сообщения.
Ремонтные работы еще продолжались, но поезда пусть и медленно, но, главное, ходили. На каждой станции долго выстаивали, пропуская встречные. В Воронеже целый день простояли.
Чтобы мы «не скучали», политуправление фронта организовало ознакомительную поездку по городу, чтобы мы своими глазами увидели масштаб сражения и нашей победы. Даже транспорт предоставили. В качестве проводника выступал старший политрук из политотдела 60-й армии. В поездку направился весь старший комсостав бригады. Собрались быстро. Перспектива провести целый день в теплушке никого не прельщала, а тут хоть какая-то смена обстановки.
Наш автобус медленно продвигался по расчищенным от битой боевой техники и кирпича, трупов улицам Воронежа. Что сказать – не было города как такового – одни развалины. Жилой фонд был разрушен на 96 %, трамвайные пути и линии электропередач уничтожены, коммуникации не функционировали. Исторический центр города с его деревянными постройками сгорел во время бомбежек, каменные и кирпичные здания, заводские цеха превратились в руины, укрепленные для обороны. Взрывами были уничтожены музеи, церкви, дворец пионеров, здания административного назначения. Все ценности, оставленные в городе, были вывезены на запад, в том числе бронзовый памятник Петру 1 и Ленину. На улицах города, в парках, в домах, в подвалах фашисты оставили тысячи мин. Передвигаться можно было лишь по тропинкам, проложенным по снегу саперами. Только за первые 10 дней после освобождения города было обезврежено 580 противотанковых и 816 противопехотных мин[165].
Счет сгоревших танков, бронетранспортеров и орудий, что наших, что немецких, был на многие сотни. Они перекрывали улицы, высились среди баррикад, развалин и груд кирпича. Особенно много их было в районах северного городка Сельскохозяйственного института, больницы и на Чижовке[166]. Часть машин ремонтники пытались реанимировать, снимая запчасти с окончательно разбитых машин. Остальные тракторами вытаскивали на площадки для отправки в металлолом.
Тем не менее город жил. В него возвращались жители и рабочие. В разборе завалов и эвакуации подбитой техники участвовали все, кто могли, в том числе и дети. Работа шла днем и ночью. Спали у костров прямо на улице или в очищенных от мертвецов подвалах. Тут же питались из полевых кухонь.
А еще кругом витал трупный запах. Бои-то в городе только закончились вот трупы убрать и не успели. Они тут кругом валялись. Группы пленных под конвоем пары бойцов искали их по развалинам и подвалам, а затем грузили трупы в сани, разделяя по форме одежды массу заледеневших трупов в серо-зеленых мундирах немцев, хаки румын, серых шинелях красноармейцев и черных фуфайках ополченцев, складывая их в штабеля рядом с проезжей частью. Тут же бросали найденное оружие и боеприпасы. Старший политрук сообщил, что за найденное вооружение пленным полагается дополнительный паек и сигареты.
Убирали трупы и местные жители. Видел, как совсем еще девчушки, лет по четырнадцать, таскали из подвалов и развалин заледенелые трупы в наших серых шинелях и грузили их на детские саночки, чтобы потом перегрузить на автомашины. Те, у кого не было сил, вытаскивали мертвецов по частям и складывали у обочины дороги, чтобы потом отвезти и похоронить в братских могилах, вырванных толом в мерзлой земле.
На одном из перекрестков образовался затор. Регулировщица никак не хотела пропускать стоявшую перед нами колонну из нескольких грузовиков, пока не пройдет большая группа пленных.
Пленные двигались колонной по четыре. Зябко кутаясь в какие-то хламины, медленно переставляя ноги, они шли в окружении конвойцев и занимали всю свободную от завалов проезжую часть дороги.
Развернуться тут было негде. Поэтому хочешь не хочешь, приходилось ждать, пока их прогонят мимо нас.
– Может, пока стоим, перекурим? – спросил Сафонов.
– Давайте, – согласился я.
Такая же дельная мысль посетила и тех, кто ехал в грузовиках. Водители и старшие стоявших перед нами автомашин дружно скучковались и затянулись табачным дымом.
Один из офицеров в сильно поношенной, в паре мест прожженной шинели с новенькими, недавно введенными для частей НКО[167] погонами старлея[168] показался мне смутно знакомым. Пришлось покопаться в памяти. Она не подвела, услужливо подсказав, кто это и как его зовут – «земляк» – Рома Крупин. Почти одногодок, 20-го года рождения. Летом сорок первого он был младшим лейтенантом и командовал ротой[169] в 1-м батальоне нашего 333-го стрелкового полка. Мы несколько раз виделись на построениях и столько же сидели за столиком в столовой комсостава. Он тоже меня узнал – во всяком случае, внимательно разглядывал. Что мучить человека сомнениями? Тем более что я был рад увидеть знакомого.
Подошел, обнялись. У меня во фляжке с собой было, и мы с ним, укрывшись от ветра за кузовом ближайшей автомашины, пропустили по маленькой за встречу. Разговорились.
Оказалось, что он все еще служил в нашем полку. Замкомбата.
Колонна машин, стоявшая перед нами, полковая.
– Войну встретил вне крепости, на берегу Буга в укрепрайоне, – рассказал Рома. – Нам повезло. Во-первых, тем, что обороной полка руководил полковник Матвеев. Во-вторых, у нас-то боеприпасы и оружие были[170], а у других всего по паре патронов на брата нашлось. Да и с оружием у них проблем хватало – оно на складах и оружейках в крепости осталось. Всего по одному взводу на роту вооружены были. Комполка дал команду, чтобы мы с соседями боеприпасами поделились. В-третьих, конский состав сохранился[171] – мы раненых до последнего эвакуировать могли да и свои уцелевшие орудия вывезли[172].
Немцы против нас бросали артиллерию и авиацию. Дважды танками атаковали, но наши противотанкисты пять их танков сожгли. Остальные отступили. Наш батальон почти полностью там, на берегу Буга, навсегда остался. Да и остальные подразделения тоже большие потери понесли. К обеду немцы через соседей прошли, нас обошли и выбили с занимаемых позиций. Тем не менее мы отступали от рубежа к рубежу. До вечера врага задержали. К ночи от полка остались лишь отдельные отряды, которые и отступали к Жабинке. Особиста нашего помнишь?
– Конечно. Как его забыть. Старший лейтенант Горячих Дмитрий Ильич. Он мне рекомендацию в партию давал.
– Мы его в Жабинке встретили. Он собрал все знамена гарнизона и с небольшим отрядом бойцов, с боем, прорвался из крепости, до того как немцы ее полностью блокировали[173].
На следующий день остатки полка в контрударе по врагу участвовали. Хотели к Бресту на помощь прорваться. Да где там! Немцы к тому времени уже свои основные сила через Буг переправили. Авиацию свою на нас натравили. Этим и остановили нас. Вынудили вновь отступать в направлении Кобрина. Комполка Дмитрий Иванович собрал вокруг себя остатки полков нашей дивизии, совпартработников и железнодорожников, что из Бреста прорвались, отход корпуса прикрывал. Вот немцы на нас в районе Андронова и навалились. Мы с немецкой 3-й танковой дивизией дрались. Почти сутки позиции удерживали, потом за канал Мухавца отошли. Чекисты мост через р. Мухавец в Кобрине взорвать успели[174], как и склад ГСМ. В тех боях я ранение получил.
Меня сначала в Бобруйск эвакуировали, а оттуда в Могилев.
В начале июля вернулся в полк. Назначили командиром пулеметной роты. Полк тогда под Пропойском стоял, на переформировании. К тому времени от него всего десятка полтора человек осталось, а от дивизии человек 300.
Пополнение пришло необученное, невооруженное как следует, а нас вновь в бой бросили. Без артиллерии и связи. Немцы фронт прорвали.
Сражались на р. Сож. Немцы сразу же за нашими отступающими шли. Хорошо, что вовремя заметили. Успели мосты взорвать. Только этим и остановили врага. У меня от роты всего два человека осталось – я и боец. Потом наша артиллерия подошла, помогла нам хорошо. Немцы все прорваться пытались, но потери большие понесли и остановились.