Вячеслав Сизов – Ликвидация (страница 35)

О чем-то задумавшись, Ира открыла дверь, и мы вошли в дом. Что сказать о нем? Обычный дом – маленькая прихожая, такая же кухня, больше половины которой занимали печь, стол и пара табуреток, зал и две крохотные комнатки, путь туда закрывали цветастые занавески. В доме было тепло и чисто. На окнах в консервных банках цвела герань и еще какие-то цветы. На стене тихо тикали ходики.

– Родители сегодня во вторую смену, придут поздно. Так что придется все делать самим. С печкой справишься? – снимая верхнюю одежду, спросила Ира и, получив положительный ответ, продолжила: – Она еще не остыла, так что угля подбрось. Он на веранде, там за столом в ведре должен быть. И чайник поставь. А я сейчас, быстро.

Она исчезла за занавеской в одной из комнат. Что ж, приказы не обсуждаются – они выполняются. Вновь разжигать печку не пришлось, угли в ней ало рдели, наполняя комнаты теплом. Подсыпав из ведра еще немного угля и поставив греться чайник, сел на стул и стал ждать Иру. На ее быстрое появление даже и не рассчитывал. Женщины, они во все времена останутся женщинами. Мне оставалось только сидеть, смотреть через стекло на темнеющее небо, наслаждаться теплом, идущим от печки, и ждать. Тут занавеска отдернулась, и в зал вплыла Ира. Она успела переодеться, снять с себя военную форму и надеть домашний пестрый халат.

– Ну что, готово?

– Да, – ответил я.

Ира достала из стола несколько кружек, темную пивную бутылку с пробкой из газеты, заварник и поднос, сверху покрытый большим белым полотенцем. Под полотенцем оказались пирожки.

– Я вчера вечером была дома, а тут отец привез из деревни от родственников немного продуктов, в том числе и муки. Вот мы с мамой и состряпали немного. Я хотела завтра принести тебе гостинца, но раз тебя выписали, то мы можем их и дома съесть. Да и с собой в дорогу возьмешь. Ну, что стоишь? Тут в бутылке малиновая настойка, разливай.

– Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец. – Хоть Ира и возражала, но я достал из рюкзака консервы. А чего их беречь? Завтра уже буду в Москве, надеюсь, в части найдут чем покормить своего, возможно, бывшего командира. Мы сидели, пили терпкое вино и вели тихий неспешный разговор. Свет мы зажигать не стали, хватало бликов огня из печки. Мы были так близки, что мне захотелось ее поцеловать…

Очнулись мы, когда кукушка прокуковала восемь раз. Мне надо было бежать на вокзал. Сборы были недолги. Ира в одной ночнушке и на босу ногу металась по кухне, собирая мне с собой пирожки, а я все никак не мог попасть ногой в сапог. Наконец, одевшись и быстро простившись с девушкой, рванул со всех ног. Слава богу, что мы заранее договорились, что она меня не будет провожать. Вокзал встретил меня стуком десятков колес, гудками паровозов и тонкими стволами зениток, устремленных в небо.

Мой поезд уже стоял на погрузку, но проводник сразу предупредил, что с отправлением будет задержка. В сторону Москвы пропускали воинские эшелоны. Знать бы заранее, то можно было бы так не спешить, а то с девушкой не слишком хорошо получилось. Бросил и даже как следует не попрощался. Особых переживаний или угрызений совести по поводу случившегося у меня не было. Нормальные взрослые люди с нормальными желаниями и здоровыми инстинктами. Кто его знает, что дальше будет и как все сложится. Дожить бы до Победы, а там разберемся. Да и вообще не зря говорят, что война все спишет. В купе я был один. Отдав проводнику билет, я сел на полку и прислонился к стенке купе. Усталость и вялость накатили на меня, и я, несмотря на холод, уснул. Уже поздней ночью, с опозданием на несколько часов, холодный, покачивающийся и постукивающий на стыках рельсов купейный вагон повез меня из Тамбова в Москву, к новому этапу моей жизни…

«В течение 4 марта наши войска вели упорные боя с противником и на некоторых участках фронта заняли несколько населенных пунктов. За 3 марта сбито в воздушных боях 3 немецких самолета, огнем зенитной артиллерии – 1 самолет и уничтожено на аэродромах 14 самолетов противника. Всего за этот день уничтожено 18 немецких самолетов. Наши потери – 6 самолетов…»

Глава 22

Москва встретила колючим снегом, жутким морозом и усиленным патрулем на перроне. У всех приезжающих бойцы в белых полушубках и с красными повязками на рукавах проверяли документы. Не избежал этой участи и я. Пожилой лейтенант, проверив мои документы, с улыбкой вернул их и предупредил, чтобы далеко их не убирал. Патрули в городе частенько останавливают для проверки документов, и особенно за нарушение военной формы одежды.

Ехать в наркомат или в штаб дивизии было поздно, торчать на холодном вокзале и ждать рассвета тоже не фонтан. Поэтому я решил добраться до квартиры, тем более что троллейбусы пусть и редко, но по Садовому кольцу ходили. Ехать мне было недалеко, всего-то десяток остановок до Курского вокзала, а там или пару остановок на 28-м маршруте трамвая, или пешочком до улицы Карла Маркса (Старой Басманной), дом 20, можно минут за пятнадцать дойти. Надеюсь, что ключ от квартиры у домоуправа сохранился, а то мой остался у Татьяны.

Пока добирался до дома, продрог окончательно. Шинель почти не грела. Домоуправ был на месте, и ключ от квартиры нашелся у него в шкафчике. Отпускать меня просто так Иван Григорьевич не стал. Сначала напоил горячим чаем со смородиновым вареньем и сушками, а затем развлек разговором. Его единственный сын в июле ушел в ополчение и воевал где-то на Калининском фронте. Писем от него давно не было, и отец по этому поводу сильно переживал. Боялся, что его сына убили или покалечили. От переживаний Иван Григорьевич сильно похудел и пожелтел. Узнав, что я только из госпиталя, все свое нерастраченное отцовское тепло отдал мне. Расспросил о ранении, о лечении в госпитале. Я рассказал, поделился с ним частью пайка, полученного в госпитале, и Ириниными пирожками. Все равно все не съем, а так в дело пойдут, подкрепят хорошего человека.

Потом мы вместе поднялись ко мне на этаж и проверили сохранность замков и печатей на входной двери. В принципе, мне лично было без разницы, в порядке она или нет, целы ли печати и пломбы. Хотелось лишь зайти в квартиру, раздеться, залезть под одеяло и поспать в относительном тепле хотя бы еще пару часов, но порядок превыше всего. Да и хорошего человека обижать не хотелось, и так поднял с теплой постели. Пришлось потратить еще несколько минут на осмотр дверей и замка. Все было на месте в целости и сохранности, что я и заверил своей подписью в журнале у Ивана Григорьевича. Попрощавшись, он ушел, а я остался наедине с собой в пустой квартире. Телефон работал, и я смог дозвониться до коммутатора наркомата, а потом через него до базы батальона. Дежурным там стоял старший лейтенант Воронцов, получивший тяжелое ранение еще в декабре в ходе боев в Минске и отправленный в госпиталь за линию фронта. Узнав мой голос, Андрей очень обрадовался и быстро, словно боясь, что нас разъединят, заговорил, рассказывая батальонные новости. Пришлось его останавливать, предупредив, что скоро сам буду в расположении, тогда и поговорим, кроме того, я сообщил, где меня искать, и попросил прислать в мое распоряжение машину. Старлея я не обманывал. В любом случае, что бы ни приготовила мне судьба, мне нужно было появиться в батальоне хотя бы для того, чтобы забрать свои вещи и попрощаться с бойцами.

В квартире было тепло. Заклеенные старыми газетами щели окон и горячие батареи делали свое дело. Сняв верхнюю одежду, согрев на плите чайник и ожидая, когда наполнится горячей водой ванна, я, сидя на кухне, наслаждался теплом и игравшим на газовой плите огнем.

Выделенную мне наркомом квартиру я не любил, но не отказываться же от халявного жилья в центре столицы. Тем более что квартира была очень даже ничего. По указанию Берии мне из резерва наркомата выделили двухкомнатную квартиру в третьем подъезде на пятом этаже восьмиэтажного дома, построенного всего несколько лет назад. Официально квартира числилась двухкомнатной, но на самом деле оказалась куда больше, чем я рассчитывал, когда получал ордер в секретариате. Двухкомнатной она числилась и у домоуправа, которому я предъявил ордер, когда забирал ключи от квартиры. Тогда, в мое первое посещение квартиры, входные двери были опломбированы, а комнаты опечатаны сразу несколькими смазанными печатями.

Квартира действительно была двухкомнатной и состояла из спальни и кабинета. Длинный коридор делил квартиру на две равные части. Размеры комнат поражали. Из кабинета вполне можно было спокойно выделить еще одну комнату – библиотеку. Прихожая, балконы – малыш на трехколесном велосипеде может спокойно кататься. Потолки высокие, перекрытия деревянные. Кухня и столовая при ней тоже далеко не маленькие (особенно для тех, кто всю жизнь прожил в «хрущевке» или «брежневке»). Столовую спокойно можно было выделить в отдельную комнату размерами под метров двадцать. На кухне газовая плита. Санузел и ванна раздельные. Отопление централизованное. Полы паркетные, на них ковровые дорожки. Окна комнат с одной стороны выходили на улицу, вернее, в палисадник перед домом, с другой – в боковой дворик между домами. Все комнаты неплохо меблированы. Мебель, сделанная отличным мастером из красного дерева в стиле ампир, накрытая белыми парусиновыми чехлами, сохранилась в идеальном состоянии. В шкафу, что стоял в спальне, нашлось чистое постельное белье, а в том, что стоял на кухне, – столовые приборы и посуда. Удивительным было то, что, кроме обычных приборов, нашлись и парадные, сделанные из серебра, севрского фарфора и хрусталя.