Вячеслав Сизов – Кёниг (страница 53)

Сначала все было хорошо. Благодаря разведчикам и боковым дозорам мы быстро продвигались вперед. Справа от нас за стеной леса слышалась сильная артиллерийская пальба, что только добавляло нам скорости. Мы бежали и задыхались, внутри все горело, но двигаться быстрее мы не могли.

Не выдержав дороги и нагрузки, сломалось несколько повозок. Наскоро перераспределив раненых на остальные повозки, мы продолжили свой путь.

Согласно карте лощина выходила на большую поляну, обойти которую не представлялось возможным. Нам предстояло преодолеть метров пятьсот открытого пространства, чтобы вновь скрыться в лесу. Делать это днем был опасно, но и ожидание темноты было не менее губительным. В любой момент могли появиться русские. Голос разума, тем не менее, говорил остаться под сенью леса. Но желание побыстрее соединиться со своими войсками пересилило все разумные доводы и на совещании было принято решение двигаться дальше.

Нам удалось преодолеть всего сотню метров, как неожиданно справа из леса на поляну выскочило несколько русских танков, ударивших по нам из своих орудий и пулеметов, отрезая путь к лесу. Следом за ними появилась русская кавалерия галопом несущаяся на нас.

Нам некуда было деваться на открытом пространстве. Вокруг рвались десятки снарядов, осыпая нас осколками. Лес уже не мог укрыть нас от русских. Наше положение было отчаянным. Но сдаваться никто не хотел или просто скрывал это от своих боевых товарищей.

Мы должны были бежать прямо вперед и спасти то, что получится спасти. Отважный бросок вперед давал шанс избегнуть гибели. Кое-кто из моих солдат попробовал бежать дальше. Люди помчались вперед к лесу. Однако в ту же секунду они рухнули скошенные пулеметным огнем и под разрывами снарядов.

Двое измученных гренадеров бросились вперед навстречу танкам врага, каждый держал панцерфауст. Казалось, что они не понимали вообще ничего и волокли панцерфаусты чисто механически. Укрывшись за перевернутой повозкой, они заняли позиции и направили свои панцерфаусты на приближающиеся танки. Последовали два взрыва. Два ближайших вражеских танка, находившиеся почти вплотную, взлетели на воздух. Но наша радость была недолгой. Следовшая за танками пулеметная "бахча" разнесла героев на атомы, а потом принялась за нас.

Крупнокалиберные пули пробивали повозки и людей насквозь, вырывая куски мяса из тел солдат. Те, кто еще несколько минут назад дышал, думал, верил в свое светлое счастье и будущее превращались в куски бесчувственного, мертвого мяса.

Не знаю, почему, но пули врага обходили меня. Я стоял среди тех, кто доверился мне, а теперь умирал на моих глазах.

У меня в руках был автомат, за поясом торчали 6 магазинов по 32 патрона, еще 6 магазинов - за голенищами сапог. Вдобавок в подсумке лежали еще 300 запасных патронов. Но я так и не смог поднять оружие и застрелиться. Какое-то наваждение и слабость охватили меня, и я безучастно смотрел на происходящее вокруг. Ожидая только одного - когда русская пуля или сабля закончат мою жизнь. Я молил бога только об одном, чтобы все происходящее как можно быстрее кончилось.

Прямо на моих глазах советский танк налетел на повозки с ранеными, раздавил их, сровнял с землей. Раздались ужасные вопли, крики умирающих, истерическое ржание раздавленных лошадей, судорожно бьющих копытами.

Около меня оказалось несколько солдат ожидавших своей участи. По странной прихоти судьбы нас не убили, а только разоружили и увели за собой. Пройдя несколько сот шагов, я оглянулся назад, на место бойни, мысленно попрощавшись с тремя сотнями солдат, навечно оставшимися по моей глупости и не расчетливости в лесах России...

* * * * *

из автобиографической книги "Ich fand das wahre Vaterland" ("Я нашёл подлинную родину. Записки немецкого генерала") командира 12-го Армейского корпуса генерал лейтенанта вермахта Винценца Мюллера

...Советские войска начали крупномасштабное наступление в Белоруссии против группы армий "Центр" (Операция Багратион). Основные удары на первом этапе наносились против 3-й танковой и 9-й армий, находившихся соответственно севернее и южнее фронта 4-й армии, в составе которой находился мой корпус. По приказу командования я начал планомерное отступление в район южнее Минска.

Курт фон Типпельскирх, командующий 4-й армией вместе со своим штабом эвакуировался в тыл, уполномочив меня отдавать необходимые приказания по армии в том случае, если связь будет прервана. Фактически всю следующую неделю я являлся командующим 4-й армией.

На третий день наступления советскими войсками был взят Минск, восточнее которого в окружении оказались главные силы 4-й армии (около 100 000 человек). С каждым днём положение становилось всё тяжелее: практически полностью прекратилось снабжение, часть окружённых германских подразделений была раздроблена, штаб 12-го корпуса был рассеян. Процесс разложения усиливался по мере того, как советские войска во взаимодействии с партизанами, завершив общее окружение в районе юго-восточнее Минска, стали окружать отдельные части и соединения, попавшие в этот огромный котел.

... Направил в тыл последнюю радиограмму: "Сбросьте с самолета хотя бы карты местности, или вы уже списали нас?" Ответа не последовало.

Не имея никакой связи с командованием и другими частями, я отдал приказ солдатам 4-й армии прекратить сопротивление в районе Минска.

... С имевшимися в моем распоряжении силами и средствами я не был в состоянии прорваться на юго-запад. Общая обстановка: занятие русскими войсками Барановичей и их выход в район западнее этого города, продвижение крупных русских соединений на запад от района окружения - все это сделало дальнейшее сопротивление бессмысленным и заставило отказаться от последних надежд на помощь с запада. Снабжение наших частей прекратилось; мы располагали лишь очень слабой артиллерией и почти не имели противотанковых средств. В этой ситуации я лично вступил в переговоры с командованием частей Красной Армии, расположенных в данном районе. Получив заверения, что нам гарантируют почетные условия сдачи и уход за ранеными, я приказал своим частям прекратить сопротивление ... Через два дня я повторил этот приказ, подписанный также генералом пехоты Фёлькерсом, поскольку мой первый приказ не дошел до всех подразделений, расчлененных на небольшие по составу боевые группы...

Положение стало совершенно безвыходным. Я обратился к офицерам и солдатам с предложением прекратить бессмысленное сопротивление и вступить в переговоры с русскими о капитуляции. Однако все настаивали на новых попытках прорвать кольцо окружения.

Каждый день дальнейших боев стоил нам бессмысленных жертв. Поэтому я около четырех часов утра в сопровождении одного офицера и горниста выехал верхом из нашего расположения и направился наугад навстречу русским, ориентируясь по огню их артиллерии. Мы наткнулись при этом на охрану штаба крупного артиллерийского соединения; меня немедленно препроводили к одному из старших советских офицеров. Я рассказал ему об обстановке в котле и заявил, что хочу отдать приказ о прекращении сопротивления, но не располагаю больше средствами довести этот приказ до моих подчиненных. Советский командир выразил готовность помочь мне в этом. Тогда я продиктовал одному из немецких военнопленных приказ о прекращении сопротивления, который был тут же отпечатан на немецкой пишущей машинке. Этот приказ затем был размножен и сброшен с советских легких самолетов над скоплениями германских солдат на территории котла.

Я решился на этот шаг, кроме всего прочего, еще и потому, что, предвидя свое неизбежное пленение, не хотел оставлять своих офицеров и солдат на произвол судьбы...

Глава

...- Не помешаю господин майор?

- А это вы Густав. Нет, конечно, присаживайтесь обер-лейтенант. Решили пообедать или ко мне?

- И то и другое. С наступающим Рождеством вас Вильгельм. Главное здоровья и удачи в новом году.

- Спасибо и вас Густав с Рождеством. Что-то срочное?

- Да. Но я думаю, что у нас хватит времени пообедать и даже спокойно подышать свежим берлинским воздухом.

- У меня поезд через полтора часа, - предупредил своего собеседника майор.

-Я знаю, но нам надо обязательно поговорить. Тем более что несколько часов назад "Лис" "серьезно заболел"* (в РИ отстранение от дел адмирала Канариса произошло в феврале 1944 г.).

- Понятно. Через двадцать минут жду в парке.

- Яволь...

* * * * *

- И так Густав, что случилось?

- Мне на квартиру поступил сигнал о болезни "Лиса", и я поспешил к вам. Здесь в портфеле последние инструкции Адмирала.

- Спасибо. Кто остался за него?

- Пока полковник Ганзен. Кто будет потом неизвестно. Нас подчиняют Главному управлению имперской безопасности СС. Их люди уже в "Конторе".

- Все, как и предсказывал "Лис". Что с Эрикой* (жена адмирала Канариса Эрика Ваага) и его дочерьми?

- Они за границей.

- Уже хорошо. Что с ним самим?

- Пока отстранен от дел. Мои друзья из окружения Ка́льтенбруннера говорят, что "Лис" будет помещён в замок "Лауэнштейн"* ( Людвигсштадт, Бавария).

- Надеюсь, он не встретится там с "Белой Дамой"** (легенда Лауэнштайна связана с драматичной историей "Белой Дамы" - Катарины фон Орламюнде, раскаявшейся детоубийцы, прожившей здесь первую половину жизни. Молодая вдова, оставшись после смерти мужа с двумя маленькими детьми, решила покорить сердце графа Гогенцоллерна из Нюрнберга. Тот был не против, но заявил, что четыре глаза, следящие за развитием их отношений, смущают его. Катарина поняла намёк буквально и убила своих детей, заявив окружающим, что они умерли от болезни. Преступление было раскрыто, но преступница чудом избежала смертной казни: с неё взяли обязательство покаяться в Ватикане и построить монастырь. Предание гласит, что встреча с "Белой Дамой" в коридорах замка не сулит ничего хорошего) или мальчиком*** (в первую среду каждого нового года в подвалах крепости появляется маленький крестьянский мальчик. Он ищет удивительную золотую комнату, которую обнаружил случайно, бродя по замку. Когда мальчик привёл туда родителей, чтобы они взяли немного золота и перестали нуждаться, вместо загадочной двери в сокровищницу была сплошная стена. Уже умерли его родители, и замок несколько раз разрушали, но мальчик всё ходит и ищет золото).