Вячеслав Шишков – Колдовской цветок (страница 9)

В такие минуты старый вогул был счастлив. Он знал, твердо знал, что не может этого быть, но все-таки хотел верить и верил так же, как и сомневался.

Однако чаще и чаще слышались шаги, и шепот смерти становился более грозным и настойчивым. Холодный ветер шумел над тайгой, осенний дождь без конца моросил из грязно-серых туч, которые задернули небо и солнце. Птицы снялись из родных лесов и болот, стаями потянули к югу, посылая последнее благословение родным гнездам.

Шунгур умирал… Он примирился, не жаловался и притих.

Шунгур не боялся смерти, он хотел бы только смело встретить ее лицом к лицу, как страшного зверя, и побороться с ней.

Смерть для него была зверем, и иначе он не мог представить ее себе.

Шунгуру казалось, что смерть — большая птица с громадными голыми крыльями, как у исполинской летучей мыши, с медвежьей мордой и длинными черными когтями…

— Вот она… вот, летит, — шептал он.

Двери юрты с шумом распахнулись и в закопченных косяках дверей, как в раме, вырисовалась группа сосен, освещенных грустным, осенним солнцем.

— Это ветер, не она, — успокоился Шунгур.

А это что зеленеет? Это сосны… тайга…

Что-то проснулось и забилось, как попавшая в силки птица, внутри старого таежника.

— Пойду, пойду, — прошептал он, не отрываясь от зеленого кусочка тайги.

Выбрался из юрты и уполз в тайгу, которая кормила и наказывала его.

Шунгур родился и умер под шепот тайги, под стволами лохматых елей. Кругом его боязливо бродили волки, они не тронули Шунгура до тех пор, пока последний вздох не вылетел из слабой груди старика.

Когда в тайгу спустилась белокрылая тэли[34] и запел холодный сиверко[35], возвратился пым[36] и родные Шунгура, но они не нашли его в юрте.

Он ушел туда, откуда никто не приходит.

Видно, замерз где-нибудь, а может, и волки слопали — спокойно порешили родные. Только маленькая ючо[37] Зипь продолжала верить, что дед не умер, а живет где-то далеко-далеко и ловит налимов.

Василий Анучин

«ЧЕРТОВ ПАЛЕЦ»

(Из рассказов старого сибиряка)

Беззвучная, полная лунного света ночь царила над тихо уснувшим в горах Енисеем. Черные скалы, упершись вершинами в синее небо, повисли над темною рекою и смотрят, как звезд хороводы играют и блещут в таинственной бездне, как светлые полосы лунного света бегут по водам, извиваясь, как сонная рыба всплеснется. Все спит. Черные тени легли в заповедные дебри и притаились. Крепко уснула тайга, только осина шепчет что-то сквозь сон, да ворчливый ручей где то бурлюкает по камешкам.

То была ночь, в которую любит лесной побродить по вселенной и пошутить над людьми — искони уже такой он лукавый. Выберет яркую, лунную ночь и пойдет куролесить. Бродит в дремучей тайге, прыгает через колоды, пляшет по скалам или заберется в болото и возится там, только брызги летят, а сам хохочет; а то на ветку усядется и ждет: не закричит ли, заплутавшись, охотник, — любит он поводить их по дебрям. То откликается издали, то тоже, как будто охотник, по лесу навстречу пойдет и берется дорогу казать. Сдуру поверишь, ан глядь! — в топь заведет, да и ушмыгнет, а потом из трущобы и хохочет да бьет в ладоши.

Старики, что виды повидали, много знают рассказов и разных бывальщин про леших, только молодежь ныне уже стала не та: над стариками смеются, — а вот послушайте, — что в эту ночь случилось со старым Пахомом.

С промысла[38] плыл он с двумя сыновьями. Плыли и днем, и ночами— сбыть торопились товар, только приутомились и ночевать порешили.

— Эй, вороти-ка, ребята, — молвил старик, — вот к той поляне… вон туда, где кедр-то большой, — пригожее место!

Весла дружно и плотно зашлепали, а вокруг искры так и забегали, круги огневые так и запрыгали.

Грузно ударилась лодка о берег.

— Ну-т-ко с Божьею помощью!.. — прыгнул из лодки Пахом и… по колена увяз.

— Экая штука-то выпала! так ведь и знал; никогда из тайги без шутки не выпустит! Николи здесь болотины не было, а тут сразу и прилучилась… Ванюха, дай-ка посудину!

— Котору?

— Тьфу ты, ухо свиное! что те, догадку-то коршун что ль выклевал? С водкой, вестимо!

— А ты, старый филин, не лайся, а то вот дам по макушке, так вовсе в болото улезешь.

Добыл Ванюха бутылку, слюнку сглотнул, подумал и в собственный рот опрокинул, только забулькало.

— Ванька!! двести хорьков в нос твоей матери, что ты делаешь?! — неистово рявкнул Пахом и к лодке тянулся, но ноги крепко увязли.

— Ванька!!.. Петро, что ты смотришь, мерзлый налим! Отымай!

Длинный Петро лениво поднялся, в затылке царапнул и прицелился Ваньку за чуб изловить, — но тот не дурак: прыгнул на берег, на камень, уселся и тянет опять из бутылки.

— Бей его! дуй его душу свиную! — вопил Пахом и на берег рвался, а Петро уже возился с Иваном.

— Чур меня! ну, пошалил, да и будет! — лесного Пахом упрошал.

Встал на карачки; шлеп!.. шлеп!.. вылез, — весь в тине, ни рыла, ни уха не видно — и злобно вцепился в Ивана.

А Петро бутылку ко рту тем часом приставил и долго что-то на небо смотрел. Кончил. Смотрит: батько с Иваном дерутся. Батько ловко вцепился Ивану за уши и в брюхо коленом уперся, а тот мелкую дробь на боках у отца выбивает.

— Спятили оба, должно быть! — решил Петро я пошел разнимать. Вдруг… бац!.. кто-то целой осиной огрел его по лбу. Крякнул Петро, искры в глазах замелькали. Смотрит: осина стоит, как осина, а он ее лбом подпирает, словно козел у забора.

— Видно, батько толкнул! ах ты, старая выдра! только сзади толкаться умеешь! так вот тебе… вот тебе!..

Все в кучу смешались. Пахом бьет Ивана, Ванька Пахома, а длинный Петро по макушкам обоих.

Месяц смотрит на них и смеется, и звезды от смеха мигают, а за рекою в горах кто-то громко хохочет.

— Стой!! слышь! будет, чертов внук! чур нас! — опомнился старый Пахом. — Экая ночь-то сегодня лукавая!

— А что ты толкаешься сзаду?

— Будет! будет! Вишь, леший игрушку из нас себе сделал, чур нас! Слышите, как за. рекой-то хохочет? чур нас!..

— Ну-т-ко, ребятушки! нужно разбить становище. Нуте, дружнее: вы по дрова, а я буду груз выкладывать, да огонь разведу.

— Батько, я трушу! — Ванька промолвил и робко в тайгу оглянулся.

— Хе! курицын сын! — усмехнулся Пахом. — Видимо, нечего делать, — придется другую бутылку достать… только чур, поровну!

— Поровну! поровну! — живо Петро и Иван подхватили.

— Ну вот, держите по чашке, а мне уж, что будет в остатке.

— Врешь, батько! стой! или еще тумаков захотелось? Сказано, поровну, — что ж ты лукавишь?! — длинный Петро и Иван ухватились за батьку.

— Стой, чертов внук! Меня, видно, леший туманит, — чур нас!..

— Вишь, затуманило!..

Выпили. Нехотя в лес потащились Иван и Петро, а Пахом — разгружать свою лодку.

— Ну-т-ко, начнем!.. А это еще что за штука?!

Смотрит: рыба не рыба, бревно не бревно — длинное, черное что-то в воде завалилось в осоку.

— Гм… что-то неспроста! Опять, видно, шутка… Может быть, леший тут спать завалился — в тине-то мягко ему, лежебоку!.. чур нас!..

Не шевельнется.

— Слушай! уйди поздорову, а то вот как двину веслом по спине-то!..

Не дрогнет.

— Вишь, дрыхает, язви его, — видно, всю ночь куролесил! Стой же!!..

Шестик доставши, прицелился старый… раз!..

Плюх!.. словно из целой бадьи окатило водою Пахома.

— Тьфу! тьфу! клин те осиновый в заднюю часть!.. стой — захлебнусь!.. — откуда и ноги взялися, как бросился старый бежать.

Смотрит: а кто-то уж так-то ли ловко несется навстречу, только хрустит под ногами.