Вячеслав Шишков – Колдовской цветок (страница 10)
— Эге! нет, брат, шалишь, — не проведешь! Я те устрою гостинец.
Шмыгнул за кустик Пахом, нащупал дубинку покрепче, прицелился так, чтоб двинуть с размаху, и ждет.
Ближе, ближе; прямо на кустик несется… слышно, пыхтит… бац!!.
— Вот тебе, мерзкая рожа!.. запомни Пахома!!
— Ой! Светы мои! чур меня! Батько! Петро! — завопил повалившийся на землю леший.
— Что за оказия? Голос-то словно бы Ванькин! Или опять меня леший морочит! Слышь, Ванька, ты это, что ли?..
— Чур меня! чур меня! сгинь! провались!..
— Вишь ты, паршивый свиненок! что ты тут бегаешь?
— Батько! Никак, это ты?!..
— Я.
— Ой, батько родимый! как меня леший сейчас саданул по затылку — думал, что жив не останусь!
— Гм… а где же Петро?
— Ой, батько, не знаю, — мы с ним разошлись; я все валежник искал, да не мог ничего отыскать…
— Вишь ты — не стало по лесу валежни!
— Право, не видел, должно быть мне леший глаза отводил. Я все иду дальше, да дальше, только смотрю: в дебрю такую забрел, что ни шагу вперед! Лес — что стена, пни да колоды вокруг, а трава через голову смотрит. Вернулся назад — выхода как не бывало! Лес, да трава, да колоды; струсил, пустился бежать, а сам все про лешего думу имею… Глядь! а он уже тут: длинный такой, повесился вниз головой на сучке у сосны и так-то ли дюже ругается, — видимо, спать я ему помешал.
— А все-таки, где же Петро-то?
— Не знаю! Должно быть, далеко завел его леший.
— Надо покликать… Петро!! Петро!!
— Петро!! Петро!! — откликнулся кто-то из лесу.
— Петро… Петро… — послышалось за Енисеем.
— О — о!.. О — о!.. — раздалось в далеких горах.
— Тьфу! вишь, ухает сила нечистая! Ванька, бери дробовик, да пойдем, окрестившись, поищем.
Пошли. А в тайге тишина, как в могиле: ни листок, ни трава не шелохнется. Теметь сырая лежит под навесом столетних деревьев, а трава будто нарочно в плетень заплетается, словно как сеть по земле расстилается, словно змея между пней извивается, — вязнет и тонет нога.
— Батько! Смотри-ка, смотри-ка — вон леший-то!
— Где?
— Да вон, на сосне-то повис… вон, влево.
— Вижу, вижу! ага! погоди ж, богомерзкая тварь!
— Слышь, батько… Храпит!
— Спит, окаянный, с устатку! Уже погоди, разбужу, как всажу ему горсточку дроби в заднюю часть.
— Батько! а может быть, то человек?!
— Что ты, малый, опомнись! Разве способно уснуть человеку, повесившись вниз головою с сука, так только дрыхает леший да евонная дочка, летучая мышь.
Грянул и раскатился в тайге оглушительный выстрел.
Словно медведь, заревел пробудившийся леший, забрыкался, треснуло что-то, хрустнуло, — словно бы сук обломился, и леший исчез.
Ванька со страху присел за колоду, а старый Пахом хохотал.
— Ага! Мерзкая рожа! запомни Пахома!
— Слышь, батько… стонет… ой! батько родимый, — да это Петро… слышь, кличет тебя…
— Стой, Ванька, чурайся! леший глаза нам отводит! чур нас!
— Нет, батько, все стонет — пойдем поскорее.
— Стой, Ванька, стой! Он, може, не слышит, надо погромче… Чур нас, Пахома с Иваном!!
Пошли, смотрят: а длинный Петро лежит на траве, ухватившись руками за заднюю часть, в крючок весь загнулся и стонет.
— Петро! Али ты?
— Ой-ой… Ой-ой… батько!
— Ах, сила нечистая, тварь препоганая, чтобы твоему отцу подавиться гнилым огурцом! — ругался Пахом, — да тебя-то на дерево как занесло?
— Ой, так и жжет… я веток смолевых хотел наломать, да оборвался и за штанину повис на суку…
— Все лешего шутка! Поганое место, должно быть, у них тут был шабаш сегодня!.. Ну, поднимайся, Петро, да скорее в дорогу!
Петро приподнялся.
— Ой! не могу!
— Пособляй ему, Ванька!
— Ой, больно! идти не могу!
— Ну, стой, садись на меня! — и Ванька, взваливши на спину стонущего брата, направился к лодке, а сзади, — ругаясь, Пахом.
А мыши летучие вкруг так и шныряют, так и кружатся, свищут поганым крылом вкруг голов православных.
— У… вы, нечистая сила, — бормочет Пахом.
— Батько, кого это ты?
— Да вот лешенят этих, вишь, разлетались!
— Это ведь мыши летучие, батько!
— Мал ты и зелен еще! не все ли одно: что в лоб, то и по лбу.
— Ну, вот и лодка; ну те, садитесь, ребята, скорее.
Улегся Петро посредине, Ванька на веслах, поплыли.
Спит Енисей, не шелохнет; огненный столб от луны по реке протянулся и звезды играют в пучине. Купаются весла, а искры от них так и брызжут, так и играют кружки огневые, а сзади словно две ленты серебряных тянутся с лодки.
— Экая ночь-то сегодня лукавая! — молвил Пахом.
Только что кончил, вдруг за рекой как загремит меж утесов, как зашумит, зашумит, — словно кто тысячу камней спустил по откосу, — как булькнет вдруг что-то в реке…
Струсил Пахом:
— Ванька! наляжь посильнее! Леший, должно быть, с утеса сорвался, — опять захлестнет!
Смотрят: а сзади утес вдруг дрогнул, качнулся и вслед им грозит, качаясь, как палец гигантский.
Чертовым пальцем утес тот с поры той зовется, — зовут его так и поныне[39].