Вячеслав Шестаков – Бытовая культура итальянского Возрождения: У истоков европейского образа жизни (страница 27)

Аналогичные ступени и в жизни женщины: дитя в колыбели, подросток с рукоделием в руках, девушка со светильником, мать, держащая на руках младенца. На вершине стоит хозяйка дома с пальмовыми ветвями в обеих руках. С ней рядом фигура, держащая кошелек с деньгами. И потом начинается увядание, превращение женщины в старуху, ожидающую смерть.

Кристофоро Бертелли. Ступени жизни мужчины. Около 1580.

Гравюра. Кастелло-Сфорцеско, Милан

Оба изображения ступеней жизни полны аллегоризма. Каждая ступень жизни мужчины сочетается с изображением соответствующего животного: ягненка, оленя, быка, льва, собаки и утомленной лошади. В истории женской жизни используются аллегория птиц: голубя, павлина, коршуна, гуся, лебедя и т. д.

В нижнем регистре гравюры художник изображает смерть с косой. В его гравюрах парадоксально сочетаются одежды и иконография античного искусства с христианской мифологией. После смерти ангел уносит праведников в рай, в центре которого восседает Святитель, а справа ужасного вида дьявол с вилами и плеткой уносит грешника в ад.

Такова картина ступеней жизни, изображенная венецианским художником. Очевидно, подобные изображения были популярны, они встречаются и у других художников Ренессанса. Характерно, что в Англии в XVII веке появляется баллада на шекспировскую тему ступеней жизни человека. Она была иллюстрирована в гравюре по дереву, которая была позднее опубликована в приложении к изданию сочинений Шекспира в 1856 году (рис.№ 3). Текст этой баллады я привожу в моем переводе:

Родившись, человек в качалке плачет, Но в семь лет уж на лошадке деревянной скачет, В дважды раз по семь он книги без конца читает, А в трижды раз по семь он в мяч восторженно играет, В четырежды по семь за женщинами волочится, Но в пять раз по семь предпочитает им охоту на лисицу. В шесть раз по семь время свой бег сбавляет, В семь раз по семь копить монеты начинает, А в восемь раз по семь мешки его полны добра. Но в девять раз по семь к земле склоняется спина. А в десять раз по семь срок жизни иссякает Он оземь спотыкается и умирает.

Эта баллада свидетельствует о том, что тема ступеней человеческой жизни получает широкое распространение как в литературе, так и в изобразительном искусстве.

В 1554 году в Венеции издается гравюра, где изображается уже не семь, а двенадцать периодов человеческой жизни, причем каждый период сравнивается с определенным животным. Жизнь человека на первом году жизни сравнивается с королем, в три года — со свиньей, в семь лет — с козой, в 18 лет — с лошадью, в 30 лет — с лисой, в 40 лет — со львом, в 50 лет — с петухом, в 60 лет — с собакой, в 70 лет — с обезьяной, в 80 лет — со змеей, в 90 лет — с волом, в 100 лет — с развалинами дома.

Л. Ландау, опубликовавший статью о текстах, параллельных «семи возрастам» Уильяма Шекспира, показывает широкую распространенность этой темы и ее различные версии в английском, немецком и еврейском языках[85].

В Англии Джеффри Фентон, писатель при дворе Елизаветы, в 1575 году издает свою книгу «Золотые страницы» с описанием различных возрастов. Во Франции Андре Лауренс (1558–1609) пишет трактат «Рассуждение о старости». Он начинает с описания детского возраста, но затем переходит к старости, выделяя в ней три периода. Первый, по его словам, характеризуется зрелостью, рассудительностью и осторожностью. Во втором, относящемся к 70-ти годам, появляются признаки различного рода расстройств. И, наконец, в третьем периоде наступает деградация: действия тела и ума ослабевают, чувства становятся вялыми, исчезает память, утрачивается рассудительность. В конце концов человек возвращается к своему детству, подтверждая мысль древних, что старый человек — это дважды ребенок.

Таким образом, представления о ступенях человеческой жизни получают самую различную интерпретацию: от ученых трактатов до популярных поэтических описаний и графических изображений. За всем этим стоит стремление понять смысл человеческой жизни, ее последовательность и закономерность.

3. Отношение к смерти

В контексте ренессансной культуры менялось отношение к центральным ценностям человеческого существования, вечным вопросам жизни и смерти. Влияние античной философии постепенно вытесняло традиционную христианскую веру в покаяние, греховность плоти, нисхождение в ад, сопровождаемое оравой дьяволят и других малосимпатичных бестий. Древние греки философски смотрели на вещи. Во-первых, им помогала мифология. Переход в страну мертвых в ней решался не так уж трагически, надо было заплатить только одну драхму, чтобы Харон перевез через реку Стикс. Во-вторых, существовал культ героев, которые оставались в памяти греков навечно, то есть достигали бессмертия. Наконец, философы-софисты нашли формулу, которая вообще снимала для них проблему смерти: «Когда мы есть, смерти нет. Когда она есть, нас уже нет».

В Италии в эпоху Возрождения были все причины рассуждать о смерти. Чума и другие инфекционные болезни уносили жизнь половины населения крупных городов. Так было в середине XIV века, и поэтому трагическое ощущение кризиса проникали в искусство, литературу, общественное сознание. Так, Петрарка, переживающий смерть своих друзей — кардинала Колонны, Роберто ди Барди, наконец, самой Лауры, писал: «Время проскальзывает у меня между пальцами. Наши старые надежды хоронятся вместе с нашими друзьями. 1348 год оставил нас в одиночестве, мы утратили столько всего дорогого, которого не сможет возместить ни Каспийское море, ни Индия. Конечные потери непоправимы. Раны, оставляемые смертью, — наша последняя надежда».

Описание страшного бедствия, постигшего Флоренцию в 1348 году, содержится в первой части «Декамерона» Джованни Боккаччо. Как он пишет, это породило в обществе двойную реакцию. С одной стороны, ощущение страха, скорби, покорность судьбе. Но с другой стороны, возникло желание перед лицом смерти веселиться, пить вино, слушать музыку, гулять, беспутничать, несмотря не на что. И то, и другое осуждается Боккаччио. Он описывает в своем «Декамероне» группу людей, мужчин и женщин, которые удаляются в пригород Флоренции и живут там на природе, рассказывая друг другу забавные и поучительные истории. Своим поведением они противопоставляет ужасу и хаосу уходящего мира, свободу, естественность и разумное наслаждение жизнью. Это была одна из первых ренессансных утопий, в которой человек утверждает свою гуманистическую природу.

Гравюра из книги Джироламо Савонаролы «Искусство хорошо умирать».

Флоренция, 1496–1497

В итальянской философии и литературе остро обсуждаются темы смерти, появляются сочинения о бессмертии души, о ее происхождении, ее предшествующей жизни, ее скитаниях, о ее вечности, принадлежности всем людям. Итальянские философы приводят мнения по этим вопросам различных античных авторов. В особенной мере проблема бессмертия души занимает итальянских неоплатоников, которые подробно обсуждают учение Платона о душе. Идею бессмертия души развивает и Марсилио Фичино, и Леон Эбрео.

У Фичино идея бессмертия связана с платоновским эросом, возрождением одного человека через любовь к другому. Стремясь раскрыть диалектическую природу любви, Фичино показывает ее как единство рождения и смерти. «Платон, — говорит он, — называет любовь горькой вещью. И справедливо, потому что всякий, кто любит, умирает. Орфей называет ее glycypicron, то есть сладостно горькой, так как любовь есть добровольная смерть. Поскольку она есть смерть, она горька, но так как эта смерть добровольна — она сладостна. Умирает же всякий, кто любит»[86]. Любовь представляет собой обмен душами: когда влюбленный отдает свою душу любимому, он умирает, но при этом возрождается в душе другого, так что одна душа уже владеет двумя телами. «Обоюдная любовь означает смерть только для одного, но воскрешение обоих. Ибо тот, кто любит, единожды умирает в себе самом, так как пренебрегает собой. Воскресает же в любимом тотчас же. Воскресает снова, так как в любимом узнает себя и не сомневается, что любим. О счастливая смерть, за которой следует две жизни! О удивительная сделка, при которой кто отдает самого себя ради другого — обладает другим и продолжает обладать собой! Ибо кто однажды умер, воскресает дважды, и за одну жизнь обретает две, и из себя одного превращается в двоих»[87]. Таким образом, любовь в понимании Фичино одновременно грусть и радость, рождение и смерть, наслаждение и страдание.

Не меньший интерес представлял и отрывок из сочинения стоически настроенного Цицерона, который назывался «Сон Сципиона». Это сочинение печаталось в различных изданиях и неоднократно комментировалось. Как отмечает Якоб Буркхардт, «этот отрывок Цицерона представляет собой описание просветленного потустороннего мира для великих людей, наполненных звуками гармонии сфер. Эти языческие небеса, в пользу которых постепенно находили у древних и другие высказывания, вытесняли христианские небеса в той мере, в какой идеал исторического величия и славы отодвигал в тень христианские идеалы жизни. Уже Петрарка строит свои надежды на „Сне Сципиона“ и на высказываниях других цицероновских сочинений и на „Федоне“ Платона, вовсе не упоминая Библию»[88].

Философ Лоренцо Валла строит свой трактат «Об истинном благе» как диалог представителей трех философских школ: стоика, христианина и эпикурейца. Сам он оказывается на позициях эпикуреизма, что сказывается и на его трактовке теологических проблем. В частности, рай он представляет как наивысшее проявление принципа наслаждения, собрание всех возможных удовольствий. Не отказываясь от христианской идеи рая, он превращал его в воплощение своей концепции наслаждения как истинного блага.