Вячеслав Репин – Звёздная болезнь, или Зрелые годы мизантропа. Роман. Том II (страница 15)

В учебную программу это практическое занятие не входило, оно было очередной новацией ассистента Бертоло, педагогические новшества которого удивляли не только штатный преподавательский состав, но подчас и самих студентов. Несмотря на свои громогласные заявления, что целью учебного процесса является слияние теоретических знаний с «потребой дня», со всей той демагогией, которая неизбежно сопутствует этим древним, как мир, профессорским притязаниям – демагогией по поводу специфических и без конца возрастающих требований к «современному искусству», – высший преподавательский состав давно оброс таким консерватизмом, что производил впечатление коллектива законченных неудачников, которых мирила между собой разве что всеобщая заинтересованность в своих рабочих местах и будущих пенсиях. Хоть под конец своей карьеры они начинали понимать, что зарабатывали на жизнь не так уж плохо, как им всегда казалось.

Бертоло был единственным на кафедре, кто не подпадал под эту категорию. И он не мог не снискать себе симпатий. Он умел, что называется, заинтересовать предметом, а точнее, умел искусно лавировать между инертными потребностями студенческой братии, частными нуждами профессоров и официальными требованиями к учебе. Любили его и за независимый тон, с которым он противостоял вышестоящей профессуре, за то, что он не стеснялся вставлять палки в колеса штатным преподавателям, конкурировал в авторитете с главой курса, чем и наживал себе частенько неприятности. Бертоло чтили и за то, что он постоянно расплачивался за всех в кафе, а также за вечеринки, которые он время от времени устраивал у себя дома.

Жил он в 20-м округе, в большом, полупустом, причудливо перестроенном лофте. Сабантуи на дому не выходили за рамки передовой дидактики. Апельсиновый сок на вечеринках лился рекой. Но дым марихуаны, сколько бы Бертоло не проветривал помещения, иногда бывал всё же гуще, чем предрассветный туман, – так отзывались о вечеринках злые языки. В вечеринках принимала участие и его жена, чистокровная японка, выросшая в Европе. Своим присутствием она иногда приводила студенток в отчаяние, тех, что посмазливее, поскольку была довольно красивой зрелой женщиной, – этакая живая картина, воплощавшая собой тот особый восточноазиатский тип несовременной женской красоты, с чистым молочным лицом без изъянов и прыщиков, с тающими, но полными практичной строгости глазами, с кроткой непосредственностью в манерах, проявлявшей себя в каждом слове, простота и отточенность жестов не могли не подавлять неприступным превосходством.

Сецуко Бертоло работала в дизайнерском бюро. Заодно, как и муж, преподавала прикладное искусство, но не в Париже, а в Женевском университете. Этим и объяснялось ее частое отсутствие. Супругов объединяла страсть к общению со студентами. Ходили слухи, что Бертоло скатился до работы ассистентом после того, как, ринувшись однажды отстаивать какие-то несгибаемые принципы, завалил блестяще начатую карьеру дизайнера, перессорился с какими-то боссами и оказался разочарованным во всём на свете. В результате бедняге пришлось самоутверждаться на более ординарном поприще, а без этого он жить не мог. И вряд ли он просчитался. Преподавание было у него в крови.

Эктору Бертоло было за тридцать. Он был крепколиц, скуласт, породист, с правильным мужским лицом, которое украшала волевая ямка на подбородке. Ни для кого из сокурсников Луизы не было секретом, что Бертоло питает к ней слабость. Как, впрочем, и многие другие. Но это оборачивалось для нее не поблажками, а непомерными требованиями. Бертоло во всеуслышание утверждал, что у Луизы Брэйзиер «спящий талант», а талант человека, мол, обязывает, как перед самим собой, так и перед другими. И под предлогом своих явных заблуждений на ее счет ассистент-преподаватель требовал от нее вдвойне, больше, чем от других.

Никакими особыми талантами Луиза не отличалась. Сама она это прекрасно знала, как это знает любая разумная девушка или женщина, привыкшая смотреть на себя в зеркало. Рядом учились настоящие гики. Что ее выделяло из общей массы, так это умение схватывать на лету. Но это оборачивалось другой проблемой: быстрый ум иногда лишает упорства, усидчивости. В итоге она хватала всё по верхам и не умела посвятить себя чему-нибудь до конца.

Однокашница Мона Розальба утверждала, что Бертоло законченный юбочник. Ведь он столбенел при виде любой белокурой девушки. Иногда это якобы выражалось в патологической робости, в которую он впадал словно школьник при виде особи слабого пола, которая внешне его привлекала. Чему и удивляться: «сублимация» подобных «комплексов» происходит через «вытеснение одного другим», поучала Луизу подкованная Мона. Это и приводит к ожесточению, к мании подтрунивать над всеми, особенно над девушками, которые умеют за себя постоять. Мона могла обсуждать эти темы часами…

На знаки внимания со стороны Бертоло Луиза отвечала порекомендованным ей равнодушием и неприступностью. И едва ли отдавала себе отчет, что тем самым еще больше разжигает чувства, не находившие себе выхода…

На май Бертоло готовил серию «культпоходов» в музеи современного искусства. Помимо выставок, планировались ознакомительные экскурсии в исследовательские лаборатории при научно-исследовательском центре. При каком именно, пока не уточнялось. На конец семестра Бертоло даже намечал обзорный курс по основам физики и прикладной математики. И хотя никто и никогда не ставил под вопрос его педагогические таланты, студенческая братия ждала от очередных новаторств Бертоло какого-то провала. Программы он выдвигал всё более бредовые. И никому не хотелось пропустить этот момент. Отчасти поэтому посещаемость на время перестала вызывать нарекания.

С началом весны Луиза тоже не пропускала ни одного занятия. Не понимая причин столь внезапной добросовестности, Бертоло подтрунивал и над этим…

Одним из излюбленных педагогических методов Бертоло, к которым он прибегал для поощрения в студентах «стадного инстинкта» – крайне необходимого для их креативного будущего, как он язвил, для их ориентации в тенденциях, которые движут «стадами людей в разных странах, в разные периоды их коллективного помешательства», – методом поощрения стали приглашения на всевозможные мероприятия, проходившие в иллюзорном мире дизайна и всё той же моды. Бертоло раздавал студентам приглашения в виде компенсаций за хорошую успеваемость. Сам же он бывал частым и званым гостем различных мероприятий, поскольку поддерживал отношения с несметным количеством столичного люда, трудоустроенного в самых разных отраслях, смежных с дизайном.

В первых числах мая Эктор Бертоло пригласил горстку подопечных на весенний праздник, устраиваемый известным рекламным агентством, с которым его связывали какие-то давние профессиональные отношения. В числе шести студентов, которым Бертоло выдал пригласительные на вечер, была Луиза и ее подруга Мона.

Приуроченное к юбилею агентства празднество происходило вечером в Венсенском лесу, в арендованном павильоне. Никто из молодых людей, приглашенных с курса Луизы, не ожидал увидеть ничего подобного – такого блеска, шума, размаха, да и разгула. Именно дух разгула стоял в воздухе. Пестрая толпа дышала им и не могла надышаться. Никто не предвидел и подобного столпотворения гостей, впечатлявшего еще перед входом в павильон, освещенный ослепительно-ярким светом, а затем и в самом зале, куда не переставали вплывать, как из прорвы, толпы взбудораженной молодежи.

Просторный высокий зал был разгорожен на две половины. Слева от эстрады, загроможденной музыкальной аппаратурой, тянулся длинный буфет. Обслуживали немолодые официанты в белых пиджаках с бабочками. С другой стороны стояло несметное количество столов, накрытых белыми скатертями. Столы еще пустовали. Уже оживленная, но всё еще робевшая, безлично гудящая публика теснилась у входа. Над толпой стоял душный, тяжелый сонм запахов, в котором ароматы женских духов и мужских одеколонов смешивались с сигарным чадом.

От пестроты кишащего, с каждой минутой всё более уплотняющегося месива людских лиц и от разнообразия женских нарядов – всех видов, на все вкусы – у Луизы плыло в глазах. Длиннополые яркие платья, переливающиеся перламутром мини, в которых проглядывало что-то не разбитное, а первобытное, повсюду обнаженные женские плечи…

Многие девушки поражали Луизу своей внешностью. Они казались ей необычайно привлекательными. Молодые люди ее возраста одеты были попроще. На некоторых были просто рваные джинсы, пожалуй чрезмерно рваные, чтобы это могло выглядеть естественно. Но была публика и постарше: морщинистые дельцы, одетые кто во что-то горазд – кто в светлое, кто в черное, кто в смокинг, кто в блейзер, кто в будничный костюм с жилетом в полоску, а кто, опять же, в джинсы, «в духе шестьдесят восьмого». Особенно выделялись двое лысоголовых мужчин, которые прохаживались по толпе стеклянными глазами и поневоле приковывали к себе внимание.

Всё это скопление людей объединяло что-то совсем неслучайное. Что именно, определить было трудно. Мгновениями Луизе всё же чудилось, что она как будто бы узнает некоторые лица, узнает лица людей, которых никогда не встречала, и она не могла понять, чем было вызвано это новое ощущение. Окунувшись в толпу и тут же потеряв Мону, Бертоло и остальных сокурсников, Луиза чувствовала себя белой вороной. Туалет ее явно не соответствовал стилю вечеринки. Вернее было бы сказать – полному отсутствию каких-либо требований к стилю. Темно-серая габардиновая пара с короткой юбкой выглядела на ней слишком строго, слишком целомудренно, как отозвался бы о костюме Петр. И уж во всяком случае, этот наряд не был ни летним, ни вечерним. Луиза вдруг ощущала в себе какую-то неуклюжесть, неприспособленность, что-то нелепое. Габардиновый костюм тянул в плечах. Испарина и влажность тела создавали ощущение несвежести и сковывали в движениях.