Вячеслав Пальман – Кратер Эршота (страница 9)
Сырая картошка хорошо помогает от цинги, это я знаю по себе. Кажется, что в ранце Володи были еще и кое-какие семена. Все годы ссылки он дружил со стариком селекционером, который пытался создать или уже создал свои сорта овощей и злаков…
Шли каменными горами, лишенными всякой растительности. Скоро не стало дров. Мы теперь уже не имели возможности погреться у костра, отдохнуть на постели из свежих хвойных веток. Приходилось проводить ночи в своих спальных мешках у подножия каких-нибудь каменных глыб. Прижавшись друг к другу, мы засыпали. А после нескольких часов тяжелого полусна подымались и брели в предутренней темноте. Но, подымаясь на очередной перевал, мы видели впереди себя все те же голые, угрюмые горы, одна выше другой. Завывал среди камней злой ветер, мела метелица…
И вот, когда уже казалось, что мы обречены, далеко внизу в ясный морозный день мы увидели лес. Да, черный лес, заполнивший огромную долину, конца которой мы видеть не могли. Лес!.. Ведь это огонь, тепло, жизнь… Ведь это возможность охоты!
Из последних сил нарубили мы сушняку и разожгли огромнейший костер, такой костер, возле которого могла бы, кажется, нагреться целая рота. Тепло нежило нас, сразу же захотелось спать. Но мы не поддались соблазну. Когда костер прогорел, напились горячего чая, потом сгребли жаркие угли в сторону, наложили на горячую землю веток стланика и только тогда легли в своих мешках на теплую, распаренную, душистую хвою…
Сколько мы спали, не знаю. Проснулся я от звука близкого выстрела. Оглянулся, удивленный, и вижу: мой Володя бежит и тащит глухаря. Свежее мясо! От одного запаха бульона подымались силы…
Отдых наш длился два дня. Хорошая охота, питание, сон и вновь обретенная надежда на благополучный исход путешествия подняли наши силы, и мы двинулись на юг, столь же быстро, как и тогда, из Крест-Альжана. Еще день, другой, еще неделя похода…
Мы зашагали вперед, взявшись за руки, и даже, помнится, запели «Варшавянку»: «…Вихри враждебные веют над нами…» Самое страшное уже позади. Прощай, суровый, но побежденный хребет! Началось выздоровление. Теперь мы останемся живыми!..
Ночь не заставила нас прервать путь. Увязая в снегу, брели мы вниз и вниз. Вот уже начался мелкий подлесок, пошли заросли багульника. Еще и еще вперед. С каждой верстой лиственницы становятся выше и выше, лес гуще и гуще. Но он не пугал нас…
Старая, как мир, поговорка «друг познается в беде» полностью оправдалась в приложении к моему товарищу. Сперанский — человек высокой души. Неунывающий, несгибаемый, Владимир Иванович всегда горел светлым огнем, как горьковский Данко, и если бы не нелепый случай… Но об этом дальше…
Однажды мы переходили ручей по льду, и вдруг Сперанский остановился и стал прислушиваться. Я не слышал ничего, только под ногами гудело, но это-то, оказывается, и заинтересовало моего товарища. Он вытащил топор и стал рубить лед. Прорубил. А там была пустота. Заглянул Сперанский под лед и сразу полез в реку. Я за ним. И что я вижу — между льдом и дном ручья почти три аршина пустоты и совершенно сухо. Сперанский сказал, что на Севере это бывает. Осенью воды много, а когда ударят морозы, она быстро замерзает сверху, а потом, когда в верховьях источник, который питает речку, вымерзнет, вода больше не поступает, и ледяная крыша висит над пустотой. Подо льдом было тихо и не так холодно. Мы залезли в свои мешки.
Ночь прошла спокойно. Утром Сперанский взял горсть песку с земли, то есть со дна речки, и ахнул. Я посмотрел — золото. Мы спали на золоте. Сперанский обрадовался и сказал, что если власть перешла в руки народа, то мы привезем неплохой подарок: пригодится золото народной власти.
Надо было заметить место. Мы решили подняться на ближайшую гору и на вершине сложить из камней знак. Легче будет потом найти… И вот мы стали подыматься на гору. Сперанский шел впереди меня и все время что-то высматривал. Вдруг он поднял камень, потом другой и стал называть по-научному разные минералы и все повторял: «Это алмазы! Будь я дважды дурень, если это не алмазы! Слышишь, Никита, режь меня на куски, если это не алмазы!»
Тут я должен сказать, что Сперанский был шутник и любил выражаться крепко, но человек он был образованный. Так что к его словам надо отнестись серьезно.
Наконец мы добрались до вершины и сложили здесь большой каменный столб. Узкая часть его, в виде указки, повернута в сторону Золотого ущелья, где находятся алмазы.
Потом мы снова пошли на юг.
В тот же день мы увидели горных баранов. Ветер дул в нашу сторону. Сперанский выстрелил и ранил одного барана. Стадо умчалось, а раненый отстал. Он бежал все тише и тише, а потом спрыгнул в ущелье и исчез. Мы тоже спустились в ущелье, но барана уже не было, он словно в воду канул. Мы обыскали все укромные уголки, заглянули во все щели. Ушел! Внезапно Сперанский показал мне пятно крови: баран ушел в пещеру. Сперанский пошел за ним туда. Я остался у входа. Но скоро он вернулся:
— Проход довольно глубокий. Нужен какой-нибудь факел, очень темно…
Я срезал пучок стланика, связал его и зажег. Сперанский вошел в пещеру, и больше я его не видел. И не увижу, потому что вскоре из пещеры донесся выстрел, а потом грохот обвала. Случилось что-то страшное, непоправимое. Но что? Я сделал себе факел и вошел в пещеру. Через триста — триста пятьдесят сажен, она заканчивалась. Ее загораживала каменная стена без единой трещинки или щели. Дальше хода не было. Мой друг остался по ту сторону. Я понял все: произошел подземный обвал. Видно, Сперанский настиг барана, выстрелил и звука выстрела оказалось достаточно, чтобы рухнул свод…
Сперанский погиб или погребен заживо. У меня похолодели ноги, в голове все смешалось, и я потерял сознание…
Но смерть еще не пришла ко мне в тот ужасный день. Я остался жив. Выбиваясь из сил, облазил я горы, все ища второй выход из пещеры. И ничего не нашел.
Не стану описывать всего моего отчаяния. Наконец пришлось уйти.
Внезапно горы кончились. Я вышел в большую долину, набрел на широкую реку, не замерзающую в стремнине даже зимой, и пошел по течению вниз, уже ни на что не надеясь. В довершение ко всему, я попал в наледь, провалился с лыжами по колена в воду и скоро почувствовал, что ноги мои замерзают. Конец… Я сел на снег и, кажется, заплакал…
И тут я сквозь слезы увидел доброе, участливое лицо старого якута. Это был Гаврила Протодьяконов, в яранге которого я дописываю последние строки… Гаврила много сделал, чтобы спасти меня, но воля к жизни у меня сломлена, ноги отморожены и гангрена не оставляет мне надежды.
Может быть, моя записка дойдет когда-нибудь до товарищей. Мне хочется, чтобы наша гибель все же не оказалась бесплодной. Ведь мы вырвали у природы какую-то важную тайну. Пусть наше открытие пойдет на благо революционному народу, свободной социалистической России.
Ищите каменный столб на горе, к северу от Золотой долины. Ищите пещеру Сперанского… Прощайте, товарищи! Да здравствует дело рабочего класса!
Окончено 30 октября 1917 года.
Усков умолк. Все молчали. Всех взволновала история двух большевиков, трагически погибших вдали от людей в те самые дни, когда над страной всходило солнце революции. Не довелось им своими глазами увидеть победу народа, за освобождение которого положили они свои жизни. Костер догорал. Он оброс серым пеплом и вскоре погас.
— Ну, что ж, похороним его, — негромко сказал кто-то.
— Да! Пусть спит…
Борис и Петя нарвали свежей травы, обложили тело. Любимов закрыл гроб крышкой, взял свою лопату и, отойдя немного в сторону, стал рыть могилу. К нему присоединились остальные. Сменяя друг друга, они быстро вырыли яму, осторожно перенесли гроб на новое место, спустили на веревках и, по русскому обычаю, кинули по горсти земли. Застучали лопаты. Скоро на месте покинутого стойбища вырос свежий холмик. Из нескольких лежавших поблизости бревен соорудили памятник в форме пирамиды. Одно бревно Любимов обтесал, на торцовой стороне вырезали надпись:
Никита Петрович Иванов, рабочий Путиловского завода в Петербурге, верный сын рабочего класса, член партии большевиков с 1903 года. Родился в 1876 году, умер в октябре 1917 года, погребен здесь 20 июля 1947 года. Спи с миром, дорогой товарищ!
Геологическая поисковая партия 14-бис треста «Севстрой».
Все сняли шапки. Не сговариваясь, запели «Вы жертвою пали», потом «Варшавянку». Любимов приложил ружье к плечу и поднял стволы вверх. Все последовали его примеру. Загремел прощальный залп, и эхо его прокатилось среди диких гор.
Постояли немного, бросили последний взгляд и пошли. Шли молча, каждый со своими мыслями.
Молчал лес, облитый неярким северным солнцем. Рядом с лагерем дышала и струилась сильная своей затаенной мощью река. Вокруг стояли не шелохнувшись высокие травы. Курились на горизонте и таяли в голубой дымке снежные, таинственно притихшие горные хребты. Торжественная, задумчивая природа окружала людей, палатку, костер.
Усков сидел глубоко задумавшись и глядел куда-то вдаль — на дымчатые горы, на облака, медленно плывущие в голубой вышине.
Начальник партии ничего не говорил о своих планах.
Он долго не спал, ворочался на своей постели, вставал и ходил взад-вперед за палаткой, что-то обдумывая. Не спал и Любимов. Он еще раз, уже сам, перечитал записку Иванова, сопоставляя отдельные факты, и тоже задумался, взвешивая каждое прочитанное слово.