Вячеслав Пальман – Кратер Эршота (страница 8)
— Вряд ли. Якуты довольно равнодушны к золоту. По крайней мере, были равнодушны до встречи с хищниками-искателями…
Наши разведчики обошли всю возвышенность, нашли несколько крупных оленьих костей, медвежью лопатку, заточенную с одного конца, видно служившую каким-то инструментом, постояли, подумали и вернулись к берегу. Агроном с интересом осмотрел свежий крутой откос и показал Пете границу вечной мерзлоты.
— Видишь, до каких пор пробиваются корни деревьев и трав? Ниже этой линии ты остатков корней не найдешь. В зоне мерзлоты жизни нет. По концам корней, по их загибам нетрудно определить глубину сезонного оттаивания земли.
— А это что? — удивленно спросил Петя и показал на странный темный предмет, выглядывающий из серого песка обрыва.
— Посмотрим… — Орочко быстро зашагал вдоль берега.
Из осыпи торчал угол какого-то ящика. Сколоченный из широких, но тонких полубревен-горбылей, почерневший от времени, ящик больше чем на треть висел сейчас над водой, готовый вот-вот сорваться в речку. Видно, немало пролежал он в мерзлой земле, пока вода не подобралась к нему.
Орочко был крайне озадачен. Что за ящик? Кто его здесь зарыл? Что в нем содержится?
Однако самого беглого осмотра было достаточно, чтобы отказаться от мысли найти ответ на этот вопрос. Мерзлота крепко держала свою добычу и не собиралась отдавать ее без боя.
— Вот что, Петя, — сказал Александр Алексеевич, — ты дорогу в лагерь найдешь, не заблудишься?
Петя даже обиделся:
— Ну, что вы, ведь мы зарубки делаем! Да тут и не так уж далеко — километров, я думаю, не больше пяти…
— Верно, — согласился Орочко. Он понял хитрость мальчика и, улыбаясь себе в усы, сказал: — Не больше пяти… Или дважды по пяти… Все равно, бери, как говорится, «ноги на плечи» и единым духом — в лагерь! Зови всех сюда! И пусть принесут кирки и лопаты. Живо!
Петя не заставил повторять это приказание. Он сорвался с места, и минуты не прошло, как его уже не было видно.
Вернулся он вечером. Увидев издали костер, который развел Орочко, Петя на радостях вложил два пальца в рот, и тайга вздрогнула от молодецкого посвиста.
— Идем, идем! — кричал мальчик.
Кава и Туй с лаем бежали впереди него.
Вскоре подошли Любимов, Усков, Борис и Хватай-Муха, вооруженные лопатами, кирками, веревками и фонарями. Но в эту минуту, как бы торопя их, от берега отвалилась и сползла подмытая водой глыба.
— Спешите, товарищи, берег осыпается! — тревожно закричал агроном.
Дружными усилиями они освободили ящик и осторожно перенесли ближе к костру, к свету.
— На гроб, однако, похоже, — сказал Любимов.
— И по-моему тоже все-таки гроб, — согласился Усков.
— Домовина, домовина, тут и гадать нечего! — уверенно заключил Хватай-Муха.
Проводник вынул из-за пояса топорик и осторожно поддел крышку.
Пластины легко оторвались: они держались на деревянных шипах. Проводник не спеша снял их, и все обнажили головы: да, это был гроб. На сухой моховой подстилке лежал человек. Лицо его спокойно, глаза закрыты, чуть потемневшие щеки ввалились. Темная с сильной проседью большая борода закрывала грудь. Аккуратно расчесаны длинные, седые волосы. Как будто человек спит, сложив на груди натруженные руки. Вечная мерзлота оказалась надежной защитой от тления. Под головой еще зеленел пучок свежего, будто только что сорванного мха. На покойнике была широкая суконная рубаха, аккуратно застегнутая на все пуговицы, простые брюки и якутские ичиги.
Кто был этот русский человек, гость якутских кочевников? Какой злой недуг уложил его в последнюю постель из мягкого сухого мха, сорванного руками друзей? Как долго пролежал он здесь?
Ничего не расскажет молчаливый прах…
Разведчики долго и молча рассматривали покойника. Потом Любимов, видимо заметив что-то неожиданное, осторожно приподнял замороженные руки старика и вынул из-под них тонкую тетрадку… Он сдунул с нее соринки мха и передал Ускову:
— Смотрите, Василий Михайлович, может, тут что-нибудь интересное написано…
Бумага порядочно отсырела, и читать было довольно трудно. К тому же писано было карандашом. Некоторые слова, даже целые страницы в начале тетради так и остались неразобранными.
Но дата была выведена ясно:
1917 год, октябрь (если я не ошибаюсь).
Потом можно было прочитать:
«… справедливо говорили, что риск слишком велик, но мы всё же ушли. Так начался наш поход, и вот уже десять месяцев мы бродим по тайге… Мы — это двое политических ссыльных, членов Российской социал-демократической партии большевиков, бежавшие в декабре 1916 года из поселения Крест-Альжан, куда нас по приговору военного суда сослали осенью 1914 года».
Далее шли две неразборчивые страницы, а после них следовало:
«… повстречали купца-промышленника, который держал путь на Колыму. Он сначала испугался нас, думал, мы его ограбим, а когда узнал, что мы политические и бежали из ссылки, а теперь пробираемся в Россию, он рассмеялся нам прямо в лицо и сказал:
— Эк, хватились! В России уже полгода, как царя свалили!
Мы думали, он дразнит нас просто со зла, чтобы поиздеваться над людьми, которые находятся в беде. Купцы это любят. Но. он ткнул нам в руки обрывок старой газеты, и мы прочитали, что в России кипит революция и что в Петрограде ожидают приезда Ленина. Тогда мы оба расплакались, как дети, — я и мой товарищ Владимир Иванович Сперанский (партийная кличка «Березов»). Сбылось великое дело, за которое боролся русский пролетариат! Нет царя, ненавистного угнетателя России! Да здравствует Революция! Да здравствует товарищ Ленин! Еще сильней захотелось нам в Россию! Но подумать только, мы бежали в конце декабря 1916 года, и вот сколько месяцев блуждаем по тайге, обходим всякое жилье, боимся встретить живого человека, выбиваемся из последних сил, — а сейчас, когда в России революция, когда все политические открыто возвращаются домой, нам этого видеть не суждено.
Я лежу в яранге моего друга якута Гаврилы Протодьяконова с отмороженными ногами и опустошенной душой. Моего товарища, моего друга Владимира Ивановича Сперанского, уже нет в живых. Недолго осталось жить и мне. Это я знаю точно. Напрасно добрый мой спаситель призывал ко мне самого знаменитого шамана из далекого Оймякона и почтительно стоял в углу, ожидая, пока старая бестия выгонит из меня злых духов. Бесполезны и твои заклинания, о древнейший и умнейший из якутов, Тарсалын, прибывший в Золотую долину по просьбе Гаврилы с берегов Омолона. Ничто уже не сможет поднять меня… Это я понимаю отлично и посему спешу записать, что Владимир случайно сделал открытие, которое может оказаться весьма ценным для освобожденной России. Я прошу Гаврилу сделать так, чтобы эти записи попали в руки нового правительства.
Но Гаврила не понимает меня, и я не знаю, какая судьба ждет эту тетрадку».
Усков закрывает тетрадь и молча смотрит на своих спутников задумчивыми грустными глазами. А спутники тоже молчат, точно боясь развеять странное оцепенение, вызванное чтением записки.
Геолог перелистывает тетрадь и заглядывает в конец, где выведена подпись:
Никита Петрович Иванов, житель города Петрограда.
Кузнец завода Путилова.
Член РСДРП(б) с 1903 г.
Родился в 1876 г., умер…
Любимов сидит напротив Ускова. Он оперся локтем в колено, задумчиво поглаживает свою бороду.
— Понять нетрудно. Когда Иванов умер, — говорит он, — якут смастерил, как умел, гроб, отогрел кострами мерзлую землю и вырыл могилу. Что в тетрадке, он не знал, присвоить себе не посмел — якуты народ честный. Вот он и положил ее покойнику в руки…
Все с нетерпением ждали продолжения чтения. Что же дальше? И о каких открытиях пишет Иванов?
— Читайте, пожалуйста, Василий Михайлович, — попросил Борис. — Куда же исчез второй? Ведь их было двое?!
Усков открыл тетрадь и медленно, с трудом разбирая расплывающиеся строки, снова начал читать.
Несколько строчек были совсем неразборчивы, далее следовало:
«… Тогда мы стали просить этого купца Ведерникова подвезти нас до ближайшего города. Но тут он опять рассмеялся нам в лицо, говоря, что ближайший город — Киренск, а до Киренска две тысячи верст, к тому же он, Ведерников, едет на Колыму, то есть в противоположную сторону… Вот мы опять были предоставлены судьбе. Правда, у нас появились свежие силы, у нас крылья выросли, когда мы узнали о революции, и теперь мы уже не боялись встреч с людьми, но все же… Две тысячи километров пешком, зимой, по тайге, без карты, без компаса… Однако Сперанский все повторял: «Не сдадимся! Победим! Пойдем!»
О, что это был за поход! Мы спускались на веревках в ущелья, карабкались со скалы на скалу, срывались, падали, но одолевали гору за горой, поднялись куда-то в поднебесье, где стало трудно дышать, не хватало воздуха, и мы садились отдыхать каждые десять минут. Затем начали не менее трудный спуск. Дни и ночи путались в моем сознании…
Запасы наши кончались, а вместе с ними падали и силы. Я видел, как пошатывается мой друг, чувствовал сам головокружение и дрожь в ногах. Владимир по ночам стонал в своем мешке, метался. Мы как могли старались приободрить друг друга. Иногда он заставлял себя смеяться в ответ на мои шутки. Но что это был за смех! Ели по две — три сырых картофелины в день.