Вячеслав Пальман – Кратер Эршота (страница 30)

Сколько их тут было — трудно сказать. Никто еще не видел, чтобы драгоценные камни лежали вот так, навалом, как овес в закроме.

— Вот это да! — простодушно сказал Борис.

— О, це ж сила!.. — ахнул Лука Лукич.

А Усков уже с профессиональным азартом рассматривал отдельные экземпляры драгоценного «цветка земных глубин».

— И всё в кратере? — только спросил он.

— Конечно… Я достал их из неглубокой шахты в голубой глине около моей пещеры…

В первую минуту Сперанский, откровенно говоря, был поражен, когда не увидел блеска жадности в глазах своих новых друзей. Уж не сомневаются ли они? Но как же геологи могут тут сомневаться, когда все так очевидно?! И вдруг он понял: это люди нового воспитания, новой эпохи, это люди социалистической России. Алчность, жадность, стяжательство, по-видимому, чужды им. Ему сделалось неловко из-за того, что он до сих пор скрывал это богатство, точно боялся их, не доверял им.

Василий Михайлович рассказал — и довольно весело, — как они с Любимовым нашли сегодня вечерком голубую породу и как он сразу решил, что это кимберлит, но не сказал ему, Сперанскому, так как хотел еще раз осмотреть выходы этой породы при дневном свете. Но теперь у него всякие сомнения отпали.

Он прибавил, смеясь:

— Я уверен, Владимир Иванович, что вы даже не догадываетесь, какую ценность сейчас представляют алмазы. Вы думаете — дамские украшения? Ювелиры отшлифуют их, покроют мельчайшими гранями, и появятся бриллианты для колец и брошек?

— Конечно… А деньги пойдут государству…

— Не совсем так, дорогой доктор. Сейчас алмазы — огромная ценность для многих областей техники. Самые твердые сплавы обрабатываются резцами из алмазов. Буры с алмазными коронками сверлят любую горную породу. Точная механика не может обходиться без алмазов. Так что это не просто дорогие безделушки, а нечто весьма и весьма важное для страны…

Спали в эту ночь не очень крепко, однако утром вскочили бодрые и полные энергии. Всем не терпелось поскорей пойти на штурм пещеры.

— Предлагаю, — сказал Усков за завтраком, — организовать работу в три смены, по два человека в каждой. Костры должны гореть непрерывно!..

Лагерь, если бы на него посмотреть со стороны, выглядел очень шумным и деятельным.

Из бараньих шкур шили бурдюки для воды, заготовляли дрова. Сперанский и Любимов подтаскивали толстые веревки. У хозяина кратера оказался солидный запас их еще с того времени, когда он свозил в одно место экспонаты своего музея. Веревки эти толщиной в семь — восемь сантиметров были свиты из стебля канатника, который рос в кратере в большом количестве. Из веревок сделали постромки и закрепили их на волокуше, сооруженной из молодых деревьев. На таких волокушах, только меньшего размера, жители Севера возят по бездорожью сено.

— Лас! Дик!.. Гха! Гха! — раздалось по лесу.

Мамонты затрубили в ответ. Глухой звук послышался из зарослей, где животные кормились, обламывая молодые веточки лиственниц. Затрещали кусты, зашатались деревья, и первым на полянку вышел Лас, за ним, высоко задрав голову и бивни, спешил его друг Дик.

— Умные животные! — не удержался Любимов от возгласа восхищения. — Прямо как ученые слоны!

— Э, нет, слоны — разбалованные животные, — возразил Сперанский. — А мои Лас и Дик — дети природы в полном смысле этого слова. Я не помню случая, чтобы Лас обидел меня или сделал мне больно. Наше любимое занятие — купание. Я взбираюсь Ласу на шею. Лас заходит по брюхо в озеро, набирает в хобот воды и окатывает сильной струей свою спину, а заодно и меня. А я растираю осколком камня его загривок, и он только похрюкивает от наслаждения. Так мы можем купаться часами. Потом он осторожно обнимает меня хоботом и ставит на землю. Его глаза в эти минуты сияют от удовольствия. Во время таких операций Дик обязательно трется боком о бок товарища и тоже обдает себя фонтаном воды, смешанной с песком. Мы много с ним работали, таскали дрова, расчищали дороги, промывали золото, корчевали большие пни и кустарники, пахали. Да-да, именно пахали! Я приспособил для этого корень самшита, который растет в восточной части кратера. Так вот, моя соха с веревочными постромками понравилась мамонтам. Они охотно давали себя запрячь и без возражений тянули.

— И шли точно по борозде? — не без иронии спросил Орочко.

— К этому я не мог приучить их. Пришлось пойти на хитрость. Вдоль борозды я втыкал колья с пучками сладкой осоки. И они шли от вехи к вехе, чтобы отправить себе в рот свое любимое лакомство. Но возникла трудность: Лас и Дик решили, что раз они пахали, то они же являются и хозяевами урожая, и начисто всё съели. Но я нашел выход.

— Какой же?

— Очень простой. Я заметил, что мамонты питают инстинктивный страх перед трупами и даже костьми своих павших собратьев. Дик и Лас всегда старательно обходят кладбище мамонтов, и никакая сила не заставит их переступить запретную зону. Только когда мамонт чует близость смерти, он идет на могилы своих предков и уже навсегда там остается. Так вот, мне пришлось принести больше сорока бивней и костей мамонтов и расставить их по границам своего участка. Дик и Лас подолгу стояли перед редкой, но священной для них оградой и ни разу не осмелились переступить ее. А ведь полакомиться молодыми стеблями ячменя и чи́ной для них, даже когда они сыты, истинный праздник.

— А что это за чина, Владимир Иванович? — внезапно спросил Петя.

— Вчера сни́дали кашу из чины, а сегодня спрашивает! — усмехнулся Лука Лукич, который действительно только накануне приготовил плов, где рис заменила чина.

—Это низкорослое бобовое растение Севера, далекий родич нашей вики, или, вернее, чечевицы. Она прекрасно растет здесь вместе с ячменем, с вейником Ландсдорфа и с другими злаками и дает, правда, немного зерен, но очень вкусные и питательные…

Пока шел разговор, волокушу нагрузили дровами, и Сперанский позвал Ласа. Гигант приблизился; Сперанский проворно взобрался на него, накинул канаты на бивни, и Лас, под восторженные крики одобрения всех окружающих, легко, как пушинку, потянул огромную волокушу с пятью кубометрами дров. Разведчики последовали за ним. Дик плелся позади. Видно, он не любил оставаться в одиночестве.

В пещеру вошли все. Перенесли туда дрова, воду, свечи. Потом Лас привез еще несколько волокуш дров.

Жарко стало на всем более чем километровом протяжении подземного коридора. Горячий воздух застаивался, дым стелился под потолком. Разведчики по очереди дежурили у костров, вытаскивали прочь отколовшиеся горячие камни, и скала понемногу-помаленьку, но все же поддавалась.

…Так прошло много зимних дней. Это были дни тяжелого, упорного труда. Но люди решили во что бы то ни стало вырваться из кратера.

Как-то раз к Хватай-Мухе пришли «гости».

Семь или восемь медведей топтались у порога хижины. А повар оставался один. Все ушли на работу. Трудно сказать, что привлекло медведей. Просто ли игривое настроение, наступившее в связи с мягкой погодой, или запах жареной рыбы возбудил инстинкты северных рыболовов, какими испокон веков являются бурые медведи — любители таскать из воды полумертвую кету, горбушу и кижуча. Во всяком случае, гости пришли, и Лука Лукич из гостеприимства (а может быть, и просто во избежание неприятных объяснений с представителями косолапой породы, которые, как известно, очень легко переходят от необузданного веселья к необузданной свирепости) вынес гостям соответствующее угощение. При этом он имел неосторожность взять с собой все большое блюдо из бересты, в которое сложил жареную рыбу, приготовленную на обед разведчикам.

Ах, как аппетитно пахнет рыба! Медведи тотчас окружили Хватай-Муху и, вытягивая дудочкой губы, с жадным причмокиванием стали рвать у него из рук угощение. Повар блаженно улыбался. Но вот какой-то ловкач подкрался сзади, обнюхал блюдо и тут же потерял способность держаться в рамках пристойности. Он сгреб всю посудину и потянул ее к себе.

— Ну, ну! — крикнул рассерженный хозяин. — Геть! Ось я тебя!..

Где там! Рыба посыпалась на землю. Сделалась «куча мала». Медведи сразу передрались. Полетели клочья шерсти. Испуганный Хватай-Муха в три прыжка оказался в хижине.

Тут он призадумался. Шутки шутками, а придут свои, и кушать нечего… Лука Лукич выглянул. Медведи поели рыбу и остепенились. Одни ходили по поляне, другие лениво топтались на месте происшествия, обнюхивая землю, где уже никакой еды больше не оставалось. Вид у них был по-прежнему очень добродушный, от былого озлобления не осталось и следа.

— Хай вам грець!.. — буркнул Лука Лукич и сплюнул с досады.

Взгляд его остановился на удочках, стоявших у стены. Он быстро нарезал на кусочки остатки рыбы и отправился на речку. Медведи с любопытством уставились на него. Лука Лукич сделал вид, что не замечает их, и быстро пошел туда, где ручей разливается в маленькое озеро. Здесь было особенно много хариусов, любящих попрыгать из быстринки в спокойную воду.

Медведи неторопливо, но в полном составе тронулись за рыболовом. Вот и быстринка. Хватай-Муха сел на берег. Медведи расселись сзади полукольцом. Рыболов размотал леску, насадил кусочек рыбы, поплевал на него, как полагается, и забросил. Медведи смотрели, и любопытство разгоралось в их маленьких желтоватых глазках. Хариус клюет сразу, берет приманку с отчаянной решимостью. Есть! Лука Лукич потянул леску, и над водой блеснула рыбья чешуя. От нетерпения медведи привстали. Рыболов снял добычу и насадил ее на кукан. Зрители подтянулись еще ближе к берегу. Еще одна! Еще! Еще! Клёв шел непрерывно. Кукан обрастал рыбой. Теперь медведи сгрудились возле самого рыболова и, не отрываясь, смотрели на рыбу. Но вот Лука Лукич выдернул из воды еще одного хариуса. И не успела леска с крючком описать в воздухе положенный круг, как один из медведей подпрыгнул, на лету сорвал добычу лапой и тут же, без лишних формальностей, отправил в пасть.