Вячеслав Пальман – Кратер Эршота (страница 18)
Усков тяжело вздохнул.
— Вот что, — сказал Любимов. — Не разделиться ли нам опять на две группы? Одна пойдет по ходу часовой стрелки, другая — против. Экономия времени. Как ты думаешь? В кратере мы не заблудимся. Хватай-Муха останется с Орочко.
Но Усков почему-то не согласился:
— Место новое, необычное. Мало ли что… Уж лучше всем вместе…
— Ладно, вместе так вместе, — согласился Любимов. — Ты, я вижу, стал очень осторожным. Ожегшись на молоке, дуешь на воду. Так, что ли?
Начальник партии и проводник перекинулись еще несколькими словами, подложили сухих дров в костер и замолчали.
Тихая ночь окутывала лес. На небе по-зимнему сияли крупные и яркие звезды. На вершинах скал белели шапки снега, искрился синий лед в распадках головы Эршота, но здесь, у опушки леса, зимы не чувствовалось. От земли исходило тепло, пахло осенней сыростью, тем грустным запахом осени, прелых листьев и намокшей земли, какой присущ нашим лесам в октябре или ноябре.
Лагерь спал. Люди расположились на хвойной подстилке вокруг костра и укрылись полушубками — этой незаменимой в походе одеждой, которая служит и постелью и палаткой. Чуть похрапывал Лука Лукич. Борис что-то пробормотал во сне, поднял голову, посмотрел, не видя, на Ускова и тут же снова заснул. Орочко редко-редко постанывал — видно, бок все еще болел. Обе собаки лежали рядом, свернувшись в кольцо. Уши Туя стояли торчком. Он и во сне прислушивался, не очень-то доверяя этому теплому лесному уголку.
Один Усков не мог заснуть. Он лежал на спине и смотрел на холодное звездное небо. Где-то прошуршали падающие с кручи камни. Треснула ветка в лесу — видно, ее придавил сорвавшийся сверху обломок. И опять тихо-тихо… Великая северная тишина.
Геолог посмотрел на часы. Три. До утра еще далеко. Он поправил костер и снова лег поближе к огню. Усков уже засыпал, когда в тихом воздухе возник какой-то новый звук, будто где-то далеко-далеко протрубили в большой рог. Звук был низкий, грубый и сильный. Но геолог уже не услышал его. Зато Туй сразу проснулся, поднял голову и повел мокрым носом. Все было по-прежнему тихо, ничего подозрительного. Туй поворочался немного и улегся. Неизъяснимая тревога заставила его подвинуться ближе к людям.
Ранним утром Лука Лукич небрежно перекинул за плечо ружье, крутнул вверх усы, свистнул Каву и ушел в лес, по направлению к озеру. Через час, когда остальные разведчики только что проснулись, завхоз уже вернулся с уловом.
— Те же прыгунцы, — сказал он Пете, показывая ему брезентовое ведро, в котором лениво шевелились десятка три хариусов. — Дюже их там богато! Хоть руками бери, прямо так и лезут…
— Далеко это?
— Ни… километра не будет.
— Глубокое озеро, Лука Лукич? — поинтересовался Усков.
— Дна не бачил. Мабуть глубокое, потому как вода дюже черная… А теплая, ну прямо молочко. Умел бы плавать, так искупался бы!
После завтрака Усков, Любимов и Борис с Петей налегке, захватив только ружья, тронулись в лес, решив за день тщательно исследовать стены первого кратера. Весь путь, по расчетам Любимова, составлял километров девять — десять. На прощание Усков сказал завхозу:
— Орочко на твоем попечении, смотри в оба! Сумеешь подстрелить что-нибудь на обед — будет недурно. Мы вернемся до заката.
Двое остались у костра. Четверо скрылись в лесу. Собаки ушли с разведчиками.
Вот что потом произошло в лагере.
Лука Лукич почистил свое ружье, опоясался патронташем и, наказав агроному лежать спокойно и не подыматься, отправился на охоту.
Орочко остался один. Он лежал около костра, наслаждаясь покоем и теплом, но вскоре ему сделалось не по себе. Что же это получается? Все заняты делом, у каждого какие-то обязанности, а он лежит сущим бездельником и не приносит никакой пользы, когда весь их маленький коллектив терпит бедствие?! Эта мысль не давала ему покоя. Ну хорошо, он пока не может быть полезен — разведка требует сил, выносливости. Не удастся ему и поохотиться — это тоже очевидно. Но кто сказал, что партия прекратила свою научную работу? Разве он не может заняться, например, своим гербарием и сделать рекогносцировку если не в глубь кратера, то хотя бы по опушке леса? Ведь какая здесь своеобразная природа!..
С этими думами, высказанными для убедительности вслух, агроном сперва сел на своей постели, потом, передохнув, встал, но принужден был лечь снова. Буркнув что-то насчет того, что привычка лежать пагубна, Орочко вытащил из костра надежный сук и повторил попытку. Теперь она удалась. Он оправил полушубок, прошелся, опираясь на палку, вокруг костра и, почувствовав себя достаточно крепко, заковылял вдоль опушки, чтобы хоть «вприглядку» ознакомиться с местной флорой. А если повезет — добыть несколько интересных экземпляров для пустующей гербарной сетки, с которой он не расставался. Ружье агроном с собой не взял — оно было бы еще тяжеловатым для него.
Пройдя две — три сотни метров, Орочко утомился и присел у подножия высокого толстого дерева. При других обстоятельствах он пытливо обследовал бы и дерево, и всю растительность вокруг него, но в теперешнем своем состоянии даже не обратил на него внимания.
Хорошо отдыхать вот так, в лесу… Смолистый запах насыщает тихий застойный воздух; земля покрыта толстым слоем старой хвои, сквозь которую пробивается трава. Багряные широкие листья рябины скрывают тяжелые гроздья крупной северной ягоды, румяной, полной, уже тронутой морозом и потому, наверное, необыкновенно вкусней. А вот совсем рядом стоят широкие кусты сизо-зеленого можжевельника. Его мелкие веточки усыпаны матово-черными ягодками. Чуть поодаль свесила уже оголившиеся веточки невысокая, печально поникшая березка. Одна, другая, третья… Ого, да их тут целая семейка! Стройные белые красавицы четко выделяются на темно-зеленом фоне хвойного леса.
Орочко закрыл глаза, чувствуя приятную истому. Спать, что ли, хочется? И где он сейчас? Такие знакомые места… Но ведь он на шестьдесят шестой параллели! Орочко широко раскрыл глаза, надеясь, что видение исчезнет. Нет, все стоит на своем месте! Это не бред и не галлюцинация. Вот он — огромный кедр, раскинувший над ним свои длинные ветви, на которых сидит масса лиловых, крупных фонариков-шишек. И березки, и можжевельник… Да может ли это быть?
Агроном встал и недоуменно оглянулся. Как же он до сих пор не заметил, что его окружает? Непростительная рассеянность! Да, он находится в смешанном лесу! Рядом с ним стоит могучий кедр — не стелющийся, тоненький и гибкий стланик севера, а настоящий красавец кедр высотой не менее чем в пятнадцать — двадцать метров широко раскинул над ним свои ветви. Вот и шишки, настоящие большие шишки лежат на земле, и в их полуоткрытых чешуйках он видит сотни спелых орешков — лакомство сибиряков. Нет, это не сон…
Все еще завороженный тишиной и странной картиной леса, Орочко тряхнул головой и, чтобы убедиться в реальности видимого, громко произнес, обращаясь к самому себе:
— Александр Алексеевич, ты не спишь?
Эхо не ответило. Он еще раз громко спросил:
— Не спишь, я говорю? Нет? Ну, тогда думай, думай, в чем тут дело. Как и почему в глубине Дальнего Севера появился и существует такой оазис?
Сказав это, он сделал несколько шагов вперед, подошел к рябине, нагнул ветку, сорвал несколько ягод и раскусил их. Терпкий, кисло-сладкий сок окончательно привел его в чувство.
— Скажите пожалуйста! — только и мог он произнести. — Бывают же чудеса на белом свете! А впрочем, что же тут чудесного? Оазис? Да! Впадина, защищенная со всех сторон стенами, в том числе с севера. Вон какая громадина возвышается! — Орочко кивнул на темную северную стену. — Ветров здесь не бывает. Охлажденные массы воздуха идут только сверху. Чтобы противостоять атмосферному холоду, достаточно иметь хорошо подогреваемую почву. А это возможно. Даже вполне возможно. Кратер старого вулкана! Теплые источники или что-нибудь в этом роде. Температура приземного слоя воздуха, стало быть, уравновешивается двумя факторами — теплоиспусканием земли и охлаждением атмосферы. Ясно… Такое сочетание дает поправку в климате и даже в условиях высокой широты приближает его к умеренному. Микроклимат!
Построив вслух такую гипотезу, Орочко даже присвистнул. Заметно повеселев и забыв про больной бок, он пошел по лесу, все больше и больше увлекаясь чудесными картинами милой и странно знакомой природы, сочетающей в себе одновременно и растительность юга, и растительность северной тайги.
Лиственницы, кедры и ели стояли довольно редко, группами. Меж этих темно-зеленых гигантов теснились береза, осина, тополь, рябина, черемуха, лещина и можжевельник. Их переплетали длинные и тонкие плети дикого винограда. Мелкие черные ягоды еще не осыпались. Плотные гроздья висели повсюду, и трудно было понять, растут ли они на лозах, скромные плети которых обвивали ветки деревьев-сожителей, или же принадлежат кедрово-березовому разнолесью. На полянках серым шелестящим морем подымался большой, в рост человека, вейник. Кислые травы щетиной покрывали землю. Здесь был настоящий разнотравный луг, крепко почитаемый всеми сельскими жителями за прекрасные кормовые качества и веселый вид в пору цветения.