Вячеслав Нескоромных – Шаманка (страница 1)
Вячеслав Васильевич Нескромных
Шаманка
© Нескромных В. В., 2025
© ООО «Издательство „Вече“», 2025
Пролог
После подавления восстания бурят, спустившихся по реке из Тункинского улуса, воевода и основатель Иркутского острога, сын боярский, пятидесятник казацкий Иван Похабов решал, как быть с шаманкой, пойманной у высоченной скалы, смущающей окрестности крутизной. Скала эта отличалась неприступностью и грозно нависала над сноровистым Иркутом.
Буряты проживали с давних времен вдоль долины этой строптивой реки, что значит верченая-крученая вода, и ясака никому не платили. Но вот как явились из Енисейска, спустившись по Ангаре, настырные бородатые люди, все как на подбор шумливые пьяницы да разбойники, жизнь в улусах стала иной. С появлением пришлых приходилось теперь мириться местным скотоводам и охотникам с насилием и выплачивать дань московскому царю. Да только так порой говорилось, что царю: ясак в основном оседал в бездонных карманах воевод казацких. Бражничали без меры пришлые бородачи, куражились над местными людьми. Случалось, жен и дочерей похабничали, мужчин жестоко учили уму-разуму. Оттого и ясак рос, не убывал, какие бы другие поборы ни проводил воевода казацкий.
Шаманка Эргин-тойон разжигала костры на вековом капище близ сторожевых башен пришельцев на вершине скалы, на плоской проплешине, на самом краю утеса. Здесь, среди векового леса, проводила Шаманка свои языческие обряды с дикими плясками под бубен: тряслась в исступлении и оседала наземь, выбившись из сил, закатив глаза, с лицом отрешенным, чужим, воздетым к небу.
Со скалы было хорошо видно, как тянулись по Иркуту, по зимнику обозы казацкие с юга, из Тункинской долины, из бурятских поселений, битком набитые добычей. Капище шаманки стало центром недовольства и борьбы местного люда с пришлыми: отсюда разлетались призывы к бурятским стойбищам о сопротивлении.
А теперь тощая, связанная веревками поверх расписной шаманской кухлянки обозленными казаками, Эргин-тойон, сидела в санях и зыркала остро из-под всклокоченных черных как смоль волос на своих мучителей горящими, как уголья, глазами. Чуяли все: внутри этой скомканной веревками худобы пламенеет душа непобедимая, огненный протест, жгучая, как горящая смола, отрава и дурная сила. Оттого боялись ее казаки и крестились неистово, воздевая к небу полные тревоги лица.
Шаманку разместили на санях, а она наблюдала раскосыми узкими глазами таежной рыси за своими мучителями, запоминала и проклинала их и победно глянула, ухмыльнувшись, на рядок выложенных во дворе убиенных бурятами казаков.
– Везем ее на скалу! – скомандовал Похабов. – Там и порешим.
На скале гулял ветерок. Присыпанная свежим снегом поляна упрятала натоптанные дорожки и припорошила деревянных истуканов, что стояли округ мертвого кострища. Тут же, на краю скалы, на ветку высоченной сосны накинули веревку, потянули, нарушая золотистую кожицу коры, поспешая в надвигающихся сумерках. Шаманку скоро определили в петлю и резко потянули. Взлетела вверх почти невесомая телом, но крепкая духом женщина и закачалась над обрывом, над рекой и всей округой. Взвилось тело, как крик отчаяния, как протест над долиной, которую оглядывала шаманка хозяйкой долгие годы.
Справив дело, казаки спустились со скалы вниз к реке и, переправившись, двинулись к сторожевому посту в Мотах. Шли вдоль реки и уже снизу оглядели чернеющий на фоне разгорающегося звездами неба грозный силуэт повешенной на утесе шаманки. Та выделялась на фоне темного уже неба; как вдруг увидели рванувшуюся из вытянувшегося силуэта ввысь черную как смоль птицу: то ли вóрона необыкновенной стати, то ли иную неведомую крылатую тварь, до умопомрачения жестокую и грозную.
Казацкий наряд замер, глядя в страхе на черный размашистый силуэт летящей над рекой птицы, а головной казак, что пристраивал косматую голову шаманки в петлю и справил казнь, обронил, косясь на Похабова:
– С бабой оно всегда так: кажется, все – овладел, покорил, приспособил ее под себя, а она глядь, – взмахнет подолом, как крылом, и нет ее. Плоть бабья может быть и рядом, да дух уже унесся ввысь и вдаль.
– Сжечь надо было бы, а пепел развеять, – процедил сквозь зубы Похабов, проезжая мимо на своем жеребце.
– Теперь уж в другой раз, коли сызнова словим ведьму.
1. На Вольной реке
«Иу-иу-иу-у-у…» зазвучало настойчиво с нарастанием в наушниках, и сразу учащенно забилось сердце.
К этому звуку нельзя было привыкнуть и, хотя после первого опыта находок острота ощущений поубавилась, все же каждый раз в ответ на этот звук сердце билось учащенно, накатывало волнение, а воображение рисовало образ неведомой находки, которая породила звук в наушниках металлоискателя.
Студент геологического факультета университета Евгений Зимин был на реке и увлеченно тестировал новенький металлодетектор в надежде обнаружить среди камней и песка золотой самородок.
Женька был высоким парнем, с густыми русыми давно не стриженными волосами, с открытым лицом, на котором светились любопытством задорные глаза взрослого мальчишки. Особенной твердостью характера молодой человек не отличался, но мог вовремя собраться и, наделав «долгов» за семестр, к сессии вполне сносно «раскрутиться» и даже порадовать преподавателей достойными ответами и позитивным настроем.
– Ты, Зимин, способный, но какой-то разбросанный в интересах, – ворчал заведующий кафедрой, с удивлением отмечая в очередной раз, что Зимин, накопив пропусков и несданных за семестр работ, тем не менее сессию сдавал без трояков.
– Мог бы и отлично учиться, а там, глядишь, и в аспирантуру взяли бы тебя, – продолжал наставления профессор, оценивая коммуникабельность и цепкий интеллект студента.
– Да мне ни к чему, вот курс добью и в профессию уйду. Мне по душе работа на воздухе, на природе. Зовут работать в геологосъемочную экспедицию – вот это по мне, – отбивался от предложения Женька, чем огорчал преподавателя, который, видимо, считал, что у парня есть способности к науке.
Вольной реку сельчане называли за быстрый бег меж крутых скалистых берегов, чередующихся с пологими, усыпанными камнями и галькой, просторными берегами в распадках между примыкающих к реке сопок. Особо вольной река была несколько лет детства, что прошли в этих местах, когда летом целыми днями пропадали мальчишки на реке. Река влекла, развлекала и кормила, купала и закаляла, давала возможность проявить себя. Здесь, на реке, проводили массу времени, претворяя в жизнь свои мальчишеские идеи. Река давала чувство свободы от надзора взрослых, ведь те не ведали и десятой доли того, что творили ребята.
Зимой река замерзала, и пока снега не укрыли ледяную гладь, заметая перекаты и торчащие из воды камни, мальчишки гоняли по льду шайбу или оранжевый мяч-бенди, пропадая на льду до глубокой ночи. Падавший всю зиму снег дружно расчищали и сражались весь день, оглашая окрестности криками и стуками клюшек о лед.
Весной все ждали ледохода и, собравшись у реки, наблюдали с интересом, как пухнет ее поток под напором растущей воды. Толкаясь у реки, ждали момента, когда усталый под гнетом солнца лед начнет лопаться под натиском стремнины и готов будет отправиться в путь, крошась и сверкая гранями кристаллов на весеннем ярком солнце. Это был миг торжества, почти как победа. Мальчишки бегали вдоль берега и с восторгом приветствовали изменения в природе. Особенно ценилось, если кто-то первый распознает разительную перемену на реке и криком: «Река пошла!» – известит деревню о великом свершении в природе.
Вот, казалось, – а что такого в этом ледоходе? Но чувство обновления после затяжной стужи, крах-слом казалось устоявшейся крепи не давали покоя.
Вслед за ледоходом приходило половодье, и река несла свежесть с верховий, стволы деревьев и заливала луга и низины вдоль русла, подбиралась стремительно к заборам и домам, подмывала баньки и сараюхи, что лепились у самой воды. Река была барометром ливней в горах: если в верховье лили дожди, то вспухала мутными упругими потоками и заливала берега. Тут уже сызнова приходилось суетиться деревенским жителям – питала, но не давала покоя река.
Иркут славился у местных жителей наличием не только хариусов и ленков, но и золотоносных песков и галечников. На реке стояли годами крупные золотодобывающие артели для промывки россыпи, и то славно, что дело не дошло до драг, – все же река не располагала к такому размаху работ.
Кормился здешний народ рыбалкой, знатным сенокосом, кедрачом в распадках вдоль реки и обильными ягодными угодьями. Ягодные места на любой вкус тянулись по берегам раскидистыми кустами черной и красной смородины, полянами черники и брусники. В болотистых местах росла голубица, а жимолостью с малиной заросли дальние и ближние распадки, что примыкали прямо к деревне Шаманка. И было всегда столько ягоды, что местным хватало без сутолоки: просто приходило время, выходили за огород и собирали в котелки вдоволь.
Шаманка, старая сибирская деревня, раскинувшая вдоль водного потока свои улочки по таежным распадкам, одним концом лепилась к реке вдоль узкого берега, зажатого отвесной высоченной скалой, что стеной стояла вдоль русла, обнажая геологическую подноготную местности. Скала являла собой отвесный борт когда-то сформированного геологического разлома и возвышалась величественно, была яркой приметой здешних мест. Верх скалы был обильно покрыт лесом, но в самом высоком месте, у края отвесной стены, была приметна площадка, с которой открывался удивительный, воодушевляющий вид на реку и величественные таежные окрестности. К этому месту от деревни вела тропа, которая то плавно, то круто, петляя, поднималась в гору через лес. У тропы и на площадке еще можно было найти каменные плиты с редкими старыми рисунками неведомых языческих идолов и сценок жизни охотников и аратов. Вот это было все, что осталось от известного в давние времена места шаманских ритуалов, которые справлял древний род языческих проповедников, оберегая реку и народ, живший на ее берегах в далекие времена. Сказывали, что последней в этом роду была известная шаманка Эргин-тойон, после гибели которой за этим местом и закрепилось название речушки и местности. Историки-краеведы много спорили, то опровергая, то подтверждая факты, связанные с именем проповедницы и воительницы. Летописи далеких времен твердили: Эргин-тойон долго, несоизмеримо долго в сравнении с человеческой жизнью активно участвовала в жизни своего народа. Аргументом против было утверждение, что не могла одна и та же женщина активно действовать несколько десятилетий. Найти же иные источники, других участников тех событий в шаманском облачении не удавалось. С гибелью Эргин-тойон долина реки опустела: местные ушли вверх по реке под защиту Тункинских и Саянских бурят, что и до сей поры демонстрируют порой свою неуступчивость власти.