Вячеслав Нескоромных – Русский.Писарро (страница 8)

С утра пораньше, миновав последние вёрсты, вышли на обширный, но не менее коварный лед сибирского моря: трещины и нерпичьи норы – пропарины, усложняли, делали опасным путь. Пару раз видели у торосов и нерп. Животные, чутко определяли расстояние до объявившейся опасности по звуку копыт о лёд: как только сближались санки с ними на опасную дистанцию, тут же ныряли в лунки, растворяясь среди заснеженного ледового поля, как будто их и не было.

Байкал радовал простором, гулял свободно ветерок. Воздух был прозрачен, лёд местами едва припорошен снегом, а вдали виднелся противоположный берег, вздыбившийся величественными и заснеженными на фоне голубых небес горными отрогами. Дорога вела и звала вперед, изредка петляя: обходила торосы, порой уводила далеко в сторону, чтобы обогнуть гряду торчащих ледяных глыб и крупные трещины. Дальняя дорога манила, петляла, и катились санки легко, и казалось, так можно ехать долго-долго, позабыв и о цели поездки, и об ожидающих решения проблемах, а только наслаждаться простором, промороженным воздухом и открывающейся перспективой: душа отдыхала, отпустив заботы.

− Давай пошл-а-а! – разносилось изредка от кучера, и в морозном воздухе едва уловимо струился конский дух, а на удары кованых копыт гулко утробно отзывался лёд озера. Кони шли бодро, ощущая открывшийся простор и твердь дороги, гулко ухали копытами об лёд, высекая белёсые на просвет ледяные осколки. Байкал ухал и вздыхал, и было страшно представить, какая глубина озёрной стылой воды под ними подпирает ледяную «столешницу», которая и являлась полотном дороги. «А вдруг, как ухнет? Как откроется провал?» ‒ думалось порой и от этого становилось немного страшно.

Но привыкает человек и к опасности, и ко всему, что угодно, и летит вслед за мыслью своей бесстрашно, а свершив, порой немыслимое многотрудное, приходит ему в минутку размышления в голову:

– «Как так он на всё решился, всё преодолел?»

И не найдя ответа, тем не менее гордится собой, а на вздохи близких и слова посторонних о безрассудстве только ухмыляется.

Баранов вспомнил свои родные края, также обильно заснеженные и промороженные в зимнюю стужу, вспомнил зимнюю дорогу по льду озера Лача в северном краю близ Каргополя и Белого моря. Казалось ранее, что обширнее нет водной аномалии, а теперь выходило в сравнении с Байкалом, что есть и более великие природные явления и стихии, значительные расстояния в которых жить привольно, и, казалось бы, – столько вольного места, а от чего-то тянуло всё далее и далее забраться в ещё более дальние пределы.

Байкал зачаровывал и был невероятен и летом в любую погоду, а зимой и вовсе поражал гладью льда, его необыкновенной прозрачностью и космической в глубину невероятностью. Вот что там, в этой стылой глыби такого? А смотришь в неё и не оторваться, – очаровывает, завлекает! А простор вокруг необыкновенный, но не морской, когда края не видно, а от того возникает ограниченное непонимание масштаба, а такой вот размер, ‒ освоенный взглядом, когда впереди в далекой дымке громоздится горная гряда, к которой лежит дорога, а позади строчкой, словно начертанной быстрой нервной рукой на бумаге, берег покинутый. А под тобой аномалия чистейшей воды в тыщу верст, укрытая кожицей хрупкого в белёсых пузырях и трещинах льда, прозрачность которого такова, что словно и нет никакой поверхностной тверди, а сразу стылый жидкий мир, населённый рыбьим народцем.

К вечеру добрались до почтовой станции Мысовой, на противном берегу озера, к самой подступающей к воде заснеженной тайге, где и заночевали на постоялом дворе у трактира, определив в тепло и лошадей.

Здесь в трактире тёрся народец: выпивал горькую, заедая капусткой, галдел с пьяну, стоял запах жареной и всякой иной рыбы. Подавали пельмени в наваристом бульоне, под который пошла отлично стылая водка. Баранова, после морозца и водки слегка развезло и уже в благодушном настрое он смотрел вокруг, не забывая упрятать кошель с деньгами поглубже. История эта известная: чуток раскис купец, тут же обнесут завсегдатаи, ведь тем они и промышляют. Обошлось, слава богу, без потерь и надышавшись вольного ветра, уснули легко и спали глубоко.

Поутру раненько тронулись снова в путь уже по берегу Байкала, всё отдаляясь от него на юг. Густая тайга сменялась редколесьем и уже на подходе к Кяхте местность предстала переменчивая: лесные массивы сменялись степным пейзажем. За время пути ещё дважды заночевали на станциях с постоялыми дворами и, используя ясные денечки, по укатанному зимнику по легкому морозцу доскочили ходко до Кяхты за неполные три дня.

‒ Погода подсобила, ‒ подвел итог пути ездовой Михей, довольный, что благополучно добежали до Кяхты, не замерзая в пурге, заметённые до макушки, не повстречав недобрых людей, да и кони все здоровы, подковы на месте, а конец пути близок.

Кяхта, − место, где сходятся российская глубинка с ярким и богатым востоком, со степями монгольскими, ветрами жгучими с едким колючим снежком, встретила путников звоном колоколов всех церквей, которых настроено было здесь достаточно.

– Полдень, однако, – отметил время прибытия Баранов.

‒ Чудят, купчины, ‒ вдруг разговорился в ответ ездовой Михей, вспомнив предание о том, что с ума сходят от избытка денег местные купцы и кутят без удержи, жизнь прожигая, а очухавшись или «хватив Кондрата» ‒ хворь или тем более свалившись с ног от болезни, начинают отмаливать грехи, отваливая миллионы на благоверные дела, на приюты, монастыри и постройку церквей.

‒ Оно так, ‒ ибо познавший боль, отчаяние мудрее благополучного, ‒ поддержал разговор Баранов, припомнив свою многолетнюю вражду с Мишкой Марковым, которая теперь казалось пустой погремушкой, а отразилась на его личной жизни так значительно, что оказался он на краю света. А ведь делили с детства первенство в околотке, бились в кровь, воевали за девицу, а повзрослев вдруг отметили, что мир так широк и глубок, что разойдясь в стороны, можно найти всё, что нужно душе и плоти, и ссориться, биться в кровь вовсе не требуется для этого.

Рынок в Кяхте обширен: тут тебе и ряды тюков с чаем и пряностями высотой в несколько метров, протянувшиеся на сто саженей, посуда яркая тонкого звонкого прозрачного на просвет китайского фарфора, ткани и шелка рулонами. Рядом с рынком толклись и лежали вольготно равнодушные ко всему верблюды, на чьих горбах все это добро прибыло из Китая. Порой пустынники враждовали меж собой, кусались и лягались, а успокоившись, вновь флегматично пожевывали солому и, оглядывали мир свысока с некоторым природным своим надменным выражением, в котором сквозило не прикрываемое презрение к окружающим. Погонщики верблюдов и грузчики, так похожие друг на дружку чёрными от солнца и снега лицами, в драных халатах, ношенных-переношенных расквашенных сапогах, потерявших давно вид, в косматых шапках, вида чудного, не российского, что-то вечно жующих и сплевывающих со смаком на истоптанный снег. Здесь среди шумных рядов торговцев, в атмосфере делового столпотворения ощущались неведомые ранее запахи, мощное дыхание великой диковатой степи, её неведомое нам величие и природная скудость. Через говор странный, непонятный и даже отталкивающий, диковатые взгляды, вспышки гнева и чужие запахи, приходило понимание безграничности мира, и Баранов тут вновь ощутил, что ему интересно, его влечет дальше, ‒ может на восток или юг. Влечение это от ожидаемой новизны впечатлений – хотя бы вот таких, как эти новые для него образы и виды, было столь велико, что он несколько оторопел. Не совсем понимая, отчего такое влечение в нём, Баранов слегка чертыхнулся, напомнив себе о насущных делах и о том, что только совсем недавно проехал тыщи вёрст на восток и, вот тебе напасть, ‒ опять куда-то его тянет-влечёт и хочется видеть далекие пределы. «А может чертушка подсуетился, лешак хлопочет и зовёт вдаль?» ‒ мелькнула мысль, и Баранов усмехнулся себе, от чего-то вдруг уловив остро призыв заглянуть вновь за горизонт, чтобы воочию увидеть и разглядеть иную перспективу, другой уклад жизни. Тут же вспомнил Баранов и Шелихова, его призыв отправиться в Америку, и усмехнулся, представив чёрта в облике серьёзного иркутского купца в парике.

В Кяхте Баранов удачно оптом сдал товар, закупился тут же, не торгуясь, чаем и специями ‒ перцем, приправами и отправил в Иркутск под охраной добытое добро. Такое вот дело практиковали купцы: оплачивали вскладчину обоз, с парой десятков возков, да отправляли под охраной до Иркутска, и было это надёжным делом, – доброй защитой от разбойников. Многие купцы и сами в своих возках пристраивались к обозу и без приключений добирались до родных дворов вместе с добытым товаром.

Баранов же, ощутив зовущий призыв несколько развлечься, чуток решился повременить, пройтись по домам, в которых принимали заезжих купцов, играли в карты, в редкостный ещё для России бильярд. В домах принимали, угощали напитками и, оказавшись среди дам, обильно распространяющих ароматы духов и напудренных тел, Баранов позволил себе и флирт, и шумную беседу среди таких же, как и он приезжих купцов. Обсуждали шумно под выпивку политику и то, как далека Сибирь и как сложно здесь, при таком-то безлюдии, скудости рабочих рук, развивать дело, строить заводы, верфи и вести большую торговлю. Дамы от господ купцов не отходили: лепились, не давая проходу и каждый раз, оглядывая очередную раскрашенную и приникшую к нему красотку, Баранов не мог вспомнить имени барышни. Называл так, как приходило на ум, а барышня не поправляла, откликалась, и Баранов понял: они тут все в игре, в которой у каждого роль, а имена не важны. Девицы не смущаясь, угощались, веселились все без забот, несли свои дамские глупости в беседе, искали повода сблизиться за счёт мужчин с деньгами, вытягивая свою долю из подгулявших купцов. К утру проигравшихся купцов уводили на постоялый двор спать, остальные разбредались в обнимку с доступными барышнями уставшие, потные словно грузили всю ночь баржу зерном и отсыпались, заливаясь на все лады трелями и храпом до обеда.