Вячеслав Нескоромных – Форпост (страница 3)

Иван же к службе относился спокойно и ответственно: подготовительный этап с восемнадцати лет прошёл успешно, овладев навыками казацкими и лихо рубил лозу и брал препятствия на своем коне, бил из карабина ладно, даже с коня. На масленницу, когда сшибались молодые на реке на кулаках, при взятии выстроенного снежного городка Иван всегда был заводилою и частенько кодла, под его началом, одерживала верх в схватке.

Ладный, смышлёный рос казак Иван Соловьёв.

Лошадку справили Ивану год назад, собрали и на форму казацкую, седло и сбрую. Всё вышло добротно, но жилы пришлось потянуть: отец подсобил, как смог. А сестра, та, что помладше – Лизка, оказались в обиде: пришлось кой-какое добро из приданного, что копилось для неё, продать.

Но долго не горевала сестрёнка, – заявила:

– Дело наживное, и как так, – братишку не собрать в войска.

О такой вот незадаче прознала старшая сестра, уже замужняя Анна, и нашла чем утешить и помочь младшим. Анна была из-за бедности семьи с младых лет в услужении у местного попа, а точнее просто батрачила. Но статью девушка была не обижена и вышла удачно за казака Андрея Ворошилова из Малого Сютика. Бывший хозяин Анны их и обвенчал. Собралась на рождество Анна к родителям да прихватила с собой и расшитого бельишка и бусы, прикупленные уже в замужестве. Лизка, когда Аннушка всё это добро выложила перед ней, с восторгом кинулась к сестре на шею и так была счастлива вниманием близкого человека, что разрыдалась в голос. А прослезившись и успокоившись, настояла, чтобы Анна забрала дорогие бусы, рассудив, как взрослая:

– Мне, Аннушка, замуж не скоро! А ты носи! Ты такая красивая, тебе бусы так к лицу! Жена ты мужнина, а мужу тоже нравиться надобно!

Не просто было отказаться Лизе от такой красоты, но устояла, нашлась, чем порадовать в ответ дорогую сердцу сестрёнку.

И то верно, собрать казака в войска было делом наиважнейшим, и тянулись казацкие семьи порой из последних сил, чтобы не ударить ликом в грязь перед обществом, – снаряжали молодых людей побогаче, подобротнее.

Мерин был хороших кровей, резвый. Пригнали из деревни Новосёлово, где держал лошадей купец местный Игнат Чалых. К нему казаки наведывались, когда требовалось выбрать лошадку для дела. Гнедого мерина отец Ивана присмотрел, когда поехал на пасхальную ярмарку. Здесь на ярмарке устроили скачки за приз купеческий в сто рублей. На мерине скакал кучер Чалого, – сухонький, невысокий, как подросток Артишка Конов. Пришёл третьим из десятка Артишка, и за этот результат был пожалован хромовыми сапогами и яркой лентой в гриву мерина. Понравился мерин Николаю Соловьёву и когда улеглось всё после скачек, подошел к Чалому с вопросом:

– Иннокентий Палыч, а не уважишь ли казака, не продаешь ли своего мерина гнедого, а коли продашь, скоко за него взять думаешь?

Чалых, – невысокий, с изрядным животом купец, с курчавой тёмной с проседью бородой на круглом лице, в картузе с высокой тульей, стоял подбоченившись и на вопрос скривился, пальцем приподнял за козырек картуз, сдвинул его на макушку и оглядел пытливо с оценкой казака из Соляного Форпоста. Знал купец, что скоро в войска идут казаки и подумал, что пришло время отдать скакуна, ибо спрос позволял взять хорошую цену. Но зная толк в торге, взялся изображать малый интерес к предложению покупателя:

– Дак, думаю двести рубликов за него выручить. Видел же, Николай Семёнович, конь без изъяну, резвый. А я, нынче и не думал продавать мерина, – самому нужен, в упряжь поставлю. Конь хорош, – в деле сгодится. – Сам знашь, казак, добрый конь в хозяйстве завсегда потребуется, – набивал цену купец.

– Так и прошу его оттого, что конь резвый, – ответил Николай, не замечая слов о нежелании продавать коня, включившись в беседу-торг по определению выгодной цены для обоих – и купца и покупателя.

– Ты знаешь, сын у меня ноне уходит на службу, – добрый конь ему требуется. Но двести – большая цена! Имей снисхождение, – сборы казака, – сам знаешь, дело затратное.

– Знамо дело! Но казак человек с привилегиями, а потому будь добр, раскошеливайся, – уже со смехом ответил купец, раздумывая над тем, сколько можно скинуть от первоначальной цены, чтобы не прослыть скупердяем, но и не прогадать.

Рядились долго мужики, но сговорились, на умеренной цене. Хоть и сбросил три десятки купец, но затревожился Николай, прикинув имеющиеся возможности и поначалу показалось, что не собрать нужной суммы на всё имущество и на коня. Но, решился, махнул рукой, оценив стать доброй лошадки, и сказал, когда привели мерина уже в Форпост:

– Господь не оставит страждущего! Сладили большое дело! Служи сынок, как служили твои деды и отец! Конь добрый! Коли с ним по-хозяйски, с душою, он ответит резвостью и доброй службой. Не одного казака в бою спас добрый конь!

Чтобы купить мерина пришлось продать дойную корову и ещё добавлять из денег, собранных за два года, как работал Иван с отцом на заготовке извести. Вышел пятилеток гнедой масти после торга с Чалым за сто семьдесят рублей, а полученные от Императора государственное вспоможение в сто рублей ушли на седло, шашку и обмундирование.

Не чаял Иван, что повстречает в степи группку станичных девиц, что отправились к озеру Тус посмотреть на причудливые соляные наросты, появившиеся за зиму. Солёное озеро долго крепилось в морозы, поддавалось холоду неохотно, но замерзало в декабре, а по весне, когда истончался и сходил мутный от соли лёд, берега покрывались причудливыми соляными изваяниями. Вот девчата и решили увидеть эту красоту, сияющую на изломе яркими всполохами радужного сияния.

Среди девчат шла на озеро и Настя, соседка Ивана по ближней к реке улице. Настин двор был невдалеке, и встречались с ней частенько, порой до ночи группой ребят и девчат просиживали во дворе под разговоры. Настя была ладной девушкой, работящей из семьи казацкой с русой косой, стройная, крепкая, но с косящими под хакаску глазами.

По этому поводу шутили над девушкой:

– С каким хакасом маманя твоя согрешила, Настюха? Ну, вылитая девка от степняка!

В ответ шутник мог получить затрещину, а то и в глаз, но скоро все уже попривыкли и только посмеивались. Тем более взрослея, годам к шестнадцати, расцвела Настёна, и раскосость её отнюдь не портила.

Настя была, не сказать, что красавицей, но яркой лицом и нрава бойкого: от матери взяла восточного колорита, от отца стати русской основательной, любила и петь и сплясать на вечеринке. Её раскосость и скуластое лицо были той едва приметной очаровательной чертой, которая неосознанно приковывает внимание, а милая улыбка и смех звонкий располагали и делали общение лёгким. На посиделках за селом у реки, когда брались играть, женихаться, Настя заводила круг для танцев, сама не боялась выйти в центр и отплясать, хоть барыню, хотя бы и кадриль, ярко топоча крепкими, стройными ногами.

– Отличная жинка для казака выходит из Настасии, – заметила как-то мама Ивана Лукия Петровна, наблюдая, что засиживались подолгу на лавке у забора под кустом распустившейся черемухи сын с Настей.

Иван тогда подумал, что и правда с Настей было интересно проводить время, но о женитьбе не думал совсем и соседку или какую-другую девку женой своей не представлял. Впереди была четырехлетняя служба в войсках, и на вопросы о женитьбе отмахивался:

– Возвернусь вот с войск, тогда и буду искать жинку, а пока я так, – без хлопот семейских поживу.

Отвечал и смеялся, поглядывая на Настю, – думал о том, что коли соберется жениться, то следует такую вот, как его ладная соседка, найти.

Быстрая и смешливая, весёлая и не глупая, Настя нравилась многим, но льнула к Ивану. Будучи помладше, понимала, что женой ему не будет, – ведь ясно же, что казаки уходят в войска, как набирают мужскую стать, а ей-то к тому времени всего семнадцать будет. Отец Насти, зная интерес молодых друг к дружке, приглядывал за Иваном, опасаясь, что в порыве чувств обрюхатит сосед Настю, а это позор, повод для пересудов бабьих. При встрече с Иваном во дворе Настин батя – Ефим, нет, нет, да прихватывал его за рукав и, дыхнув жарким в ухо, напоминал:

– Настьку тронешь до свадьбы, удавлю, Ваньша.

Так и жили по-соседски и дружили, и берегли, и береглись друг от друга.

В свои двадцать выглядел Иван хорошо сложенным парнем среднего роста. Худощавое лицо молодого казака с густыми русыми, с рыжеватым отливом волосами с казачьим чубом из-под старой, отцовской ещё, форменной фуражки, выказывали в нем человека, приметного. Над губой молодого человека пробивались уже мягкие юношеские усы, подкрученные залихватски торчком. Иван мечтал отрастить большие усищи и был в нетерпении – медленно росли совсем юношеские, тоненькие полупрозрачные волоски над губой и на подбородке. Улыбался Иван не часто и под признак «смех без причины» не попадал, а был скорее сосредоточен на своём и если говорил, то его слушали внимательно. Глаза русака Соловьёва смотрели зорко, пристально на собеседника, а вот нос, хрящеватый, тонкий, выдающийся выгнутым крюком был словно у птицы: от того и прозвали Ивана ещё подростком «Ванька-Кулик».

Ваньке нравилась его кличка и, дурачась с ребятами, любил он, выгнув грудь, подобрав руки колесом, манерно выхаживать, вытягивая ноги перед собой, словно кулик ступает по кочкам болота. Манерно вышагивая, парень крутил головой, словно выглядывая кого по сторонам, и выходило очень похоже. Станичные ребята смеялись, а девки удивлённо, со смешком поглядывали на Ваньку и, не зная, что сказать, округляли от удивления глаза и дружно крутили пальцем у виска и тут же прыскали от смеха в ладошки.