Вячеслав Нескоромных – Форпост (страница 2)

Так вот по одной команде атамана мирный человек – казак засидевшийся в избе превращался в жёсткого на решения и дела воина, защитника земли русской.

Лава подошла к посту и загалдела голосами чужими. Серафим – кузнец и главный пушкарь среди казаков, навёл пушки, и когда стали уже видны отчетливо косоглазые диковатые, заросшие редкими бородёнками лица нападавших, есаул скомандовал бить, но так, чтобы вместе, – единым залпом.

– Дружно бьём, вместе – залпом! Так шибче выходит и грохоту поболее будет! – кричал есаул Поскребаев, размахивая для убедительности рукой с зажатой в ней нагайкой. Был он грозен теперь, добродушный отец пятерых ребятишек. При этом было заметно, как возбуждён спокойный сорокалетний есаул, как раскраснелся и зыркал глазищами на казаков. Те уже знали, – когда в таком вот настрое командир, под руку ему не попадайся, – получишь нагайкой вдоль спины.

Пушки рыгнули огнём, – одна как будто басовитее, вторая чуток запоздала, ответила первой шепеляво, и шрапнель понеслась, друг за дружкой вдогонку с воем степного волка. Прыть кыргызская тут же унялась, когда выкосило сразу более десятка наездников в самом центре кыргызской кодлы. Крик сражённых всадников, разнёсся над степью. Закрутились на конях оставшиеся, словно в агонии, оглядывая в панике растерзанные тела соплеменников и опрокинутых, залитых кровью, бьющихся в конвульсиях коней. В отчаянии кинулись конные степняки на крепостицу, стреляя горящими стрелами, забрасывая факела, чтобы сжечь русскую твердыню и взять обгорелых, неприкрытых тыном казаков. Но встретили из ружей казаки атакующих, а собравшиеся внутри поста жены казацкие гасили разгорающийся местами пожар.

Когда стая кыргызов, не добившись своего, стала отходить, теряя воинов под ружейным огнем, снова полыхнуло из пушек вдогонку, и тут же из поста вывалилась группа казаков верхами и с гиканьем полетела по степи, сверкая сабельками, ощетинившись длинными пиками. Кыргызы не приняли бой: кинулись во всю прыть наутек. Отставших от основной группы, и тех, кто потерял коней, казаки настигали и выкашивали, словно лозу на войсковых учениях.

Одного кырзыза в богатом защитном уборе настигли трое казаков верхами. Кыргыз потерял коня и крутился на ногах с саблей, отбиваясь от наседавших казаков, крутился волчком, истошно вопил от страха и возбуждения. По одежде было видно, что кыргыз не рядовой, знатный, о чём говорила и шапка богатая и халат, рясно украшенный серебром. Настигнутого бойца можно было прибить пикой или из ружья, но Еремей, казак битый, заслуженный, счёл, что просто убить кыргызского князька будет недостойно. Спустившись с коня, пошёл на степняка с обнажённой шашкой, чтобы сойтись в равную. Рубились кыргыз и Ерёма упорно, каждый показал умение и настырность. Вот Ерёма достал кыргызского воина ударом по руке вскользь, но тот в ответ рубанул казака и зацепил ногу. Стояли друг против друга противники, дышали глубоко, смотрели друг на друга налитыми кровью глазами и истекали кровью. Тут к месту поединка подскочил на своем мерине есаул Поскребаев, и с ходу оценив ситуацию, тяжело выругавшись на казаков, пронзил пикой кыргыза насквозь. Недолго мучился князек кыргызский, скоро затих, перестал сучить ногами в сапожках расшитых цветной кожей.

Оглядев казаков, Поскребаев ещё раз крепко выругался и отправился дальше собирать и успокаивать казаков, что разошлись, кипели от гнева и рубились с явившимися из степи нехристями в кровь, рискуя лишиться собственной головы без нужды.

В полон взяли все же несколько потерявших коней кыргызов, а остальные укрылись за обозом и яростно взялись отбиваться, не давая себя захватить. До ночи кружили казаки вокруг, уклоняясь от редких стрел и не решаясь нападать малыми силами, а получив приказ есаула, отступили, – дали уйти оставшимся в живых: терять казаков остереглись, понимая, что уже не сунутся в новую атаку степняки. И то верно: ночью ушли кыргызы тихонько, крадучись, не солоно хлебавши и потеряв на подступах к посту не менее трети своих воинов.

Допрос учинили пленникам, и стало понятно, что нынешняя схватка была задумана степняками, дабы сжечь пост накануне большого набега, что готовился кыргызской ордой.

– А чего попёрли на пушки-то! На что рассчитывали? – ревел, уже рассвирепев, есаул Поскребаев.

Испуганные киргизы едва поняли вопрос и, путаясь, объяснили, что слух донесли от лазутчиков, что пороха мало осталось у русских, а потому можно сжечь пост, одолев сотней воинов слабо вооруженных казаков.

– Казаков одолеть!? А кишка от натуги-то не лопнет! – ответил резко, но тут же улыбнулся, завершая разговор Поскребаев.

Закончив дела с обороной, снарядили урядника Воскобоя с казаком Волошиным и отправили с пленёнными и с вестью в Ачинск и Красноярск, чтобы поведали о сражении у Форпоста и готовились к набегу.

Вечером, когда солнце, отяжелев, ушло за вершину горы и закатное солнце полыхнуло над полем брани, над убитыми степняками были видны загалдевшие вороны. Летали низко отяжелевшие от обильной пищи птицы, растаскивая плоть, завершая начатую людьми беду.

Глава 1. ВАНЬКА-КУЛИК

Жизнь в Форпосте для подростков и молодых из казачьих семей была активною и полною хлопот.

Река под боком, а с ней рыбалка, вокруг степь, а вдали волнующая воображение горная гряда и уходящая на северо-запад тайга. За первой холмистой грядой пологих, с выходами скалистых горных пород, высились ряды причудливых, теряющихся уже в сизой дымке гребни Алатау с белыми языками снежных полян по ложбинам. Снег лежал порой чуть ли не до середины июня, и отчего-то мечталось добраться до этих вершин. Было о чём помечтать, глядя на горные отроги, размышляя о том, что там за ними. Шибко хотелось знать, какие там земли, и какой народец проживает, чем дышит и как выглядит. В другую сторону от станицы степь дыбилась, уходила холмами до горизонта, а среди отрогов хоронилась пара солёных озер с берегами белыми от соляной накипи. Озера считались мёртвыми, но мальчишки Форпоста знали, что водятся в солёной водице причудливые рачки и дивились – как они там выживают. По этому поводу спорили, что если варить рачков, то и солить их не нужно, так как они уже в озере засолились. Смеялись над теми, кто верил, но варить рачков никто не брался, – мелковаты и неприглядны были таинственные жители мёртвого озера.

На обширном озере Тус добывалась поваренная соль, и артель старателей пополнялась небогатыми молодыми казаками: пахотных земель вокруг практически не было, и зарабатывать приходилось на добыче соли или отжигу извести из известняков в таёжных предгорьях.

Яркая жизнь в степи начинается весной: выжженная летним зноем, уснувшая на зиму под тонким снежным покрывалом земля, едва степь прогревалась и её мочило первыми майскими грозами, расцветала. Белело покрывало степное проломником, прострел подсвечивал лиловыми цветами, синели на склоне, словно распахнутые глаза красы неземной, ирисы, колыхались на ветру трепетные тюльпаны. Воздух, свободно движимый над степью, настоянный ароматами трав и цветений, был, казалось таким густым, и лёгкий вдох его дарил энергию, словно целительная питательная среда мироздания.

В такую-то пору было привольно и восторженно-воодушевлённо проскакать по степи, дышать полной грудью воздухом, настоянного на зное и духе земном, и не хотелось останавливаться: силы множились кратно. Конь, устоявшийся в конюшне без долгой пробежки, рвался вперед, чувствовалось, как играла в нём горячая кровь, бугрились мышцы, и едва завидев пасущийся в отдалении табунок с народившимися накануне жеребятами, брался ржать зазывно и ему тихонечко отвечали кобылицы, оглядывая придирчиво скакуна. И тот преображался: задирал голову, перебирал ногами, слегка подсев на задние, тряс головой, требуя от наездника показать табуну его жеребячью лихость и силу в скачке.

И знал казак, что нельзя отказать своему верному коню в такой-то момент, и давал ему свободный повод и летел скакун по дуге вокруг пасущихся кобылиц и стригунков. И летит и ждёт жеребец, выстукивая копытами свою дробь по степи, когда ответит ему ладная кобылица, что пока, что только косит глазом на него. И скоро слышится голос её, в котором обобрение и восхищение силой и мощью, красотой и грацией скакуна. В ответ и жеребец, вскинув голову, посылает восторженный лошадиный крик, в котором торжество и сила чувства.

Иван, сын Соловьёва Николая, в третьем поколении сибирский казак Соляного Форпоста, по прозвищу Ванька-Кулик, отправился прогнать коня по степи. Отец наказал выгуливать скакуна после зимы, и это задание было в радость. В эти первые летние, такие шальные от открывшегося нового дыхания, после стылой зимы и ветреной неласковой ранней весны, жизни, было всё в радость. И теперь скакал молодой казак по степи, и крутил головой удивляясь и впитывая увиденное: дело-то известное, – как возьмётся припекать в зените лета солнышко, выгорит степь, и вся красота цветущей природы иссякнет.

Иван числился в подготовительном к казачьей службе разряде на завершающем его сроке. По осени, когда наступал двадцать первый год от рождения, нужно было идти Ваньке в войска, в Сибирский казачий эскадрон, что квартировал в Красноярске. В эскадроне служил и отец Ивана в своё молодое время, и как раз угодил под Японскую войну из запаса. Натерпелся на той войне Николай, – чинов не заслужил, да вернулся подбитый – хромал на правую, покорёженную в казацкой лаве на японские редуты. Убили коня под Николаем Соловьёвым: летели лавой с горы среди каменных осыпей и я с поля, отправили в госпиталь, а, подлечив, списали: домой возвернулся на костылях. Полегоньку со временем стал восстанавливаться, но ходил всё одно с тростью, – нога от долгой ходьбы болела, и тягать тяжести, косить траву, было уже в тягость. Теперь вот единственный сын шёл в войска, и как будто войны не предвиделось, и жили надеждой, что отслужит спокойно, вернётся здоровым и взвалит хозяйство на свои молодые плечи. Но кто это знает, – сегодня нет причин воевать, а завтра полыхнет, а от того и сомнения и тревога не уходили.