Вячеслав Нескоромных – Алмазные грани (страница 11)

Наступила пора заключительных школьных испытаний, и Лариса с волнением ждала последнего звонка.

Хотелось себя посвятить чему-то очень полезному для страны, совершить, может быть, что-то необыкновенное и даже героическое.

К своим семнадцати годкам девушка была по-прежнему не уверена в своем предназначении, и только гордость за страну реяла, звала вперед и требовала выхода во вне под звуки веселых песен и маршей.

«Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

преодолеть пространства и простор…» ‒ неслось из репродукторов, и в этот миг и правда хотелось полететь неведомо куда и зачем, но сделать что-то важное, героическое и такое полезное для Отчизны. Хотелось шагать под гордо трепещущими на ветру красными первомайскими стягами и испытывать наполняющее грудь огромное желание быть полезной Родине. Чувства теснили грудь, и хотелось стать то летчицей и, как Марина Раскова, совершить героический перелет, или отправиться в далекие экспедиции в Арктику и стать нужной команде почетного полярника страны Ивана Папанина. На груди у Ларисы гордо поблескивал значок «Ворошиловский стрелок», и даже было время, когда она подумывала пойти в армию и защищать любимую страну и ее гениального вождя, друга рабочих всего мира Иосифа Виссарионовича Сталина.

И вот теперь, следуя переулками Васильевского острова, девушка мечтала о большом ответственном деле, которое она сможет осилить и быть достойной напутствиям своего отца.

С отцом Ларисы случилась полная, как казалось, нелепости и несправедливости история, в которой было столько трагического, что и теперь, по прошествии нескольких лет, при воспоминаниях о тех днях вырывались рыдания у мамы и сдавливало в отчаянии судорогой горло у Ларисы.

По городу, как и по всей стране, катилась волна ночных арестов, о чем старались не говорить, чтобы не накликать беду, и, казалось, эта напасть минует семью.

Лариса помнила ту ужасную ночь, когда их разбудил невероятно громкий и настойчивый стук в дверь, а затем в прихожей оглушительно загремели кованые сапоги и прозвучали чужие грубые голоса. Так бывает, когда в твою жизнь врываются силы темной неведомой мощи, и ты становишься так мал, так ничтожен, что лучше всего себя чувствуешь песком, мелким осколком у подножия великой горы.

Открылась дверь, заскрипели жалостливо половицы, и раздалось жестко:

‒ Собирайтесь, гражданин Гринцевич!

Потом был слышен из-за двери в детскую комнату мамин невнятный, лишенный смысла и логики лепет, бормотание и спокойный, но тревожный до звона голос отца:

− Дорогая, не волнуйся, я думаю, скоро товарищи во всем разберутся, и я вернусь. Не стоит волноваться, береги себя и девочек.

Это было последнее, что помнила Лариса об отце, ответственном работнике, секретаре райкома партии в городе веселых людей Одессе.

В минуты, когда она вспоминала об отце, она доставала с книжной полки потрепанную, зачитанную книгу под названием «Как закалялась сталь» Николая Островского, открывала измятую и потерявшую вид картонную обложку и читала старательно и красиво написанный отцом текст посвящения: «Любимой моей Нинель, доченьке, в день вступления в ряды пионеров, наследников дела коммунистов и Советской страны. Будь достойна звания строителя социалистического Отечества и бери пример с автора этой замечательной книги и ее главного героя. Подвиг во имя Советской страны должен стать твоей программой жизни. Отец».

Отец звал Ларису именем Нинель. Спор при выборе имени новорожденной дочери с мамой и бабушкой он безнадежно проиграл, но упорно продолжал величать дочь придуманным им именем, в котором читалось в обратном порядке – Ленин.

В те полные энтузиазма созидания и всепроникающей партийной идеологии годы многие ребята носили новые, необычные имена. В школе классом постарше учились двойняшки − мальчик Рево и девочка Люция, а в другом параллельном классе девочка с громким именем Сталѝна. А еще чаще встречались Владлен, Марлен, Вилор, Виль, Октябрина и другие имена мальчишек и девочек, в которых слышались раскаты залпа «Авроры» и четкий шаг солдат революции.

Редкостные, громкие имена порой влияли на жизнь: приходилось соответствовать и выслушивать замечания о том, что с таким-то именем человек должен являть обществу высочайший уровень социалистического сознания, старания и, если требовала ситуация, быть самоотверженным − думать прежде всего не о себе, а о пользе общему делу.

До утра, как только увели отца, они с мамой, конечно, более не уснули. Сидели вместе, крепко обнявшись, в отчаянии и ждали, что вдруг произошедшее окажется нелепой ошибкой, папа постучит в дверь и войдет в квартиру так, как будто явился с работы в бодром настроении с веселыми озорными глазами и широкой улыбкой счастливого человека.

Отец не вернулся и остался в памяти таким, каким Лариса видела его в тот последний в их жизни совместно проведенный вечер, который был таким же обычным, теплым и счастливым, как многие другие, но запомнился роковым своим завершением.

Отец в тот вечер в своих толстых круглых очках и взъерошенной головой много шутил с Ларисой и баловался с младшей дочерью. Катюша хохотала до слез от папиных «Шла коза рогатая, шла коза бодатая…» и, вырвавшись из рук отца, убегала и, утыкалась с хохотом личиком в мамины коленки, или пряталась за спину старшей сестры, или, чуть не в истерике, убегала в дальнюю комнату, когда «коза» настигала ее и пыталась забодать.

Казалось тогда, в те минуты, это счастье будет всегда с ними.

Лариса запомнила навсегда полный тоски и отчаяния взгляд отца через плечо, когда он уже выходил из квартиры, сопровождаемый плечистыми, крепко сколоченными и безразличными, как механизмы, мужчинами.

Долгими часами под дождем и снегом в наступившей слякоти они с мамой теперь часто стояли у кирпичных, набухающих влагой стен тюрьмы, у обитых железом ворот, чтобы сделать передачу теплых вещей и продуктов и добиться встречи с мужем и отцом.

Во встречах отказывали, а передачи изредка снисходительно забирали, но обратного отклика не было. Все усилия, вся энергия рвущихся от горя сердец, направленная навстречу родному человеку, распадались при встрече с красными кирпичными стенами тюремных казематов, равнодушием и грубостью охраны.

Вестей об отце не было несколько месяцев, и уже на исходе года пришло официальное сообщение: «Ваш муж приговорен к расстрелу как высшей мере социалистической справедливости. Приговор приведен в исполнение…»

По дате выходило, что они с мамой ходили к тюрьме еще долго, почти полгода после того, как отец уже был убит.

Известие о гибели отца разделило жизнь семьи на две, не равные по уровню наполненностью счастьем и достатком доли.

После ареста отца безмолвный укор посторонних, поджатые губы, строгость суждений и сухое настороженное сочувствие знакомых и близких людей стали невыносимы. И легкая на подъем мама, собрав скарб в старый, видавший виды огромный чемодан, подхватила на руки младшую и, взяв за руку старшую дочь, отправилась в большой для нее родной Ленинград. Роковая осень 1937 года вошла в жизнь семьи как разлом, страшное воспоминание и время, когда яркий южный приморский город пришлось сменить на холодное и надменное солнце северной столицы.

Перемена в жизни Ларисы была разительна: беззаботное уютное время, наполненное улыбками и заботой отца и мамы, теплом и морем, когда просыпаешься с ощущением грядущего счастья среди бесконечно родных людей, сменилось прохладой и стылым сырым ветром с моря и Невы, чувством нескончаемой тревоги в ожидании беды, которое не покидало ни утром, ни днем. Вслед пришла и нужда – нагрянувшая вдруг бедность.

Но в Ленинграде, тем не менее, стало полегче − их здесь мало кто знал, хотя денег на жизнь одинокой жене врага народа с двумя девочками на руках всегда не хватало и приходилось перебиваться, оставаясь к концу дня без сил после бесконечных подработок.

Лариса уже приближалась к своему дому, думая о том, что, кажется, немного опоздала и мама будет нервничать, но отметила на лавке у дорожки сидящего немолодого мужчину и задержалась. Что-то в его напряженной и неестественной позе насторожило: она отметила смертельную бледность лица и сквозящую в фигуре и позе незащищенность и беспомощность.

«Плохо человеку», − пронеслась в голове догадка, и, не раздумывая, Лариса подбежала к мужчине.

Тот сидел на лавочке и, опустив седую, по-мальчишески косматую голову, держался одной рукой за грудь. Мертвенно-бледное лицо, лоб, покрытый испариной, запрокинутая голова и прикрытые глаза показывали, насколько плохо человеку. Одет мужчина был в простую рабочую одежду – темную рубашку и брюки, на ногах стоптанные ботинки. Мужчина был высоким, худощавым, и было сразу понятно, что ему уже многое пришлось пережить, и этим он, собственно, совсем не отличался от многих ленинградцев преклонного возраста с их врожденной интеллигентностью. Лицо, избитое морщинами и складками вдоль щек, выглядело серым, нездоровым. Но, тем не менее, что-то в нем привлекало, какая-то неуловимая черта во внешности выдавала в нем мальчишку-оптимиста с не меняющимся с годами характером, что невольно проявлялось и во внешности неистребимыми вихрами на макушке и надо лбом, собранностью подтянутой фигуры.

− Что с вами? Вам плохо? Вам помочь? – обратилась к мужчине Лариса и не сразу узнала дворника, которого встречала несколько раз, когда он занимался наведением порядка во дворе, сосредоточенно выгребая мусор из-под лавок и выметая накопившийся хлам.