Вячеслав Манягин – Один день Дениса Ивановича. Хроники конца света (страница 9)
И тут – перенос давно утвержденной даты праздника, это письмо…
Как Емануил пронюхал о заговоре против него? А то, что пронюхал, сомнений нет. Вопрос – насколько он в курсе планов заговорщиков, что он предпримет, решится ли арестовать их во время празднеств (а только безумец отпустил бы троих главнокомандующих к их армиям), и если арестует, то есть ли у него доказательства для суда? Или – несчастный случай, катастрофа? Но – сразу с троими? А может, один из троих – предатель? Вопросы цеплялись один за другой, вопросы жизни и смерти, вопросы, на которые у генерала не было ответа.
«Ну что ж, ввяжемся в драку, а там посмотрим», – подумал он и нажал на кнопку. Дверь салона открылась, и на пороге появилась его любимая стюардесса, Маша, высокая, стройная, в кителе бело-зеленых «сибирских» цветов. Ее скуластое лицо якутской красавицы, спокойный и внимательный взгляд, всегда благотворно действовали на генерала.
– Машенька, принеси, пожалуйста, кофе – попросил генерал.
– Сейчас, Алевтин Иванович. Пилот просил передать, что Бен-Гурион[1] через полчаса.
– Спасибо, Машенька. Пусть приготовят парадную форму. – Он дождался, пока девушка закроет за собой дверь, и несколько раз с силой помассировал виски, чувствуя, как немного уменьшилась тяжесть в голове. Только теперь Маркашов понял, что ночь нисколько его не освежила.
– Я приношу Вам наши глубочайшие извинения за этот возмутительный инцидент, господин Генерал-Президент. Но меня потрясла и восхитила та выдержка, с которой Вы встретили смертельную опасность. Да и сейчас Вы веселы и спокойны. Вот что значит настоящий русский характер…
Переводчик почти без акцента, но как-то механически повторял по-русски вежливые слова второго секретаря Высшего Совета, прекрасно знавшего пять основных языков планеты. Длинный и сияющий казенный лимузин ракетой летел мимо сплошной стены зелени по глади шоссе к Иерусалиму. Солнце пылало, всюду сверкали алмазами капли воды, извергаемые миллионами разбрызгивателей, прячущихся среди цветущих кустов и финиковых пальм. Земля Обетованная встречала утро как царица на троне, во всей своей красе и могуществе.
Маркашов отвернулся от окна, и остановил взгляд на бесстрастном лице чиновника:
– Я человек военный. Это не первая, да и, наверняка, не последняя ракета, выпущенная в мою сторону. Но на моем самолете надежная противоракетная система. Так что особой опасности не было.
На самом деле, несмотря на антиракеты, пилоту пришлось использовать все свое мастерство, чтобы уйти из-под удара. Парадный генеральский мундир, залитый кофе, отправился в стирку, Маша замазывала ссадины на своем скуластом лице. Но, несмотря ни на что, генерал был почти весел: удар из-за угла свидетельствовал о том, что на открытый поединок Емануил не решился. У него нет веских доказательств, подтверждающих участие Маркашова в подготовке переворота. А, может быть, и реальность самого заговора для Председателя ВСОН под вопросом. И ракетный удар по самолету был просто превентивной попыткой пресечь возможную опасность.
– Знаете, господин Аасзон, – Маркашов перешел на английский, минуя замолкшего переводчика и обращаясь напрямик к секретарю, – мне только странно, что эта опасность возникла на территории Протектората. Здесь уже год не велись военные действия, и ваше правительство неоднократно утверждало, что ни одного врага в пределах Великого Израиля не осталось. Все это может произвести неважное впечатление на гостей, да и у меня на родине будет воспринято отнюдь не положительно. Вы прекрасно понимаете, что в случае моей смерти уже никто не сможет удерживать далее Республику Сибирь в Союзе. И я не думаю, что выход из СОНЗ государства, владеющего атомным оружием и баллистическими ракетами, пойдет на пользу народам Земли…
Последняя фраза была неприкрытой угрозой, столь грубой, что дипломатичное лицо господина секретаря на мгновение дрогнуло. Но дрогнуло не от возмущения генеральской грубостью, и не от страха. Дрогнул презрительно уголок губ, скосился вниз, показывая влажно блеснувший кончик клыка. Будто на нейтральной полосе, в три часа после полудня, когда все спит, и даже снайперу лень заглядывать через трубку прицела в провал вражеских окопов, вздрогнул и замер лист на кусте, выдавая чье-то чужое присутствие. И показался этот «лист» Маркашову страшнее артналета, потому что скрывал за собой нечто нечеловеческое, всплывшее из тьмы ночной или из полуденного морока сгоревшей в ядерном огне восточной пустыни.
Маркашов с трудом подавил попытку тела трусливым холодком вдоль позвоночника ответить на видение, проглянувшее сквозь мертвую маску лица дипсотрудника. У генерала вдруг возникло дурацкое чувство, что он оказался заперт вместе с двумя покойниками в роскошном гробу, летящему на полном ходу прямиком в пекло.
Громадный автомобиль повернул столь плавно, будто он скользил не по асфальту, а по воздуху. («Товарищ старшина, а крокодилы летают? – вспомнился Маркашову анекдот из его военной юности. – Ну что ты, рядовой! Конечно, нет! – А вот капитан сказал, что летают. – Ах, капитан… Ну может и летают, но только низенько-низенько…») Солдатский юмор помог, и генерал уже спокойнее взглянул на своих попутчиков. Но те, сочтя разговор оконченным, незряче смотрели сквозь Маркашова, лица их были погасшие, пластмассово-мертвые.
Перекресток, помеченный плакатом, на котором Патриарх всея Востока и какой-то бородач в черной шляпе с косичками призывали молить о мире Ершалаиму, остался позади. Лимузин-крокодил нырнул в тенистый туннель густой зелени, которая сплеталась над узкой односторонней дорогой, и мчался теперь на запад, огибая город дугой.
Блокпост выскочил из зеленой пучины нежданно, растопырив шлагбаум поперек их пути. Несмотря на это, шофер тормознул так плавно, что генеральская спина почти не оторвалась от кожаной подушки сиденья. Окно лимузина сползло вниз, впуская в салон горячий и влажный воздух и господин Аасзон, выставив наружу бледные пальцы правой руки, небрежно мазанул ими по валидатору[2], который держал подбежавший коммандос в пятнистом. То, что увидел солдат на дисплее приборчика, видимо, совершенно его удовлетворило, и он махнул рукой кому-то, кто прятался внутри бетонной глыбы поста. Шлагбаум пополз вверх, и тут Маркашев увидел, что сделан он из стальной двутавровой балки, которая, пожалуй, выдержала бы и наезд небольшого танка. «Если бы он сюда добрался», – подумал генерал, поглядывая на амбразуры в бетоне, за которыми могло скрываться все, что угодно, вплоть до молекулярного аннигилятора – коли такой существовал на белом свете, то ему как раз здесь и было место. «Уж не в тюрьму ли меня везут», – мелькнула у Маркашева шальная мысль, но Аасзон, словно прочтя ее, поспешил успокоить гостя:
– Мы подъезжаем к Вашей временной резиденции, господин Генерал-Президент. Это загородный дом Его Превосходительства Генерал-Протектора. Господин Емануил бен Давид надеется, что Вам здесь понравится.
И улыбнулся самой дипломатичной из своих улыбок, как будто и не было взаимных угроз лишь пару минут назад.
Но, несмотря на улыбку второго секретаря, Маркашов оглядел усадьбу Емануила (впрочем, так он оглядывал все места, куда его заносила судьба), как место возможной битвы: низкое и длинное одноэтажное здание с огромными тонированными окнами и плоской восточной крышей, подъездную дорогу (выезд с территории усадьбы был, видимо, где-то с другой стороны дома, и наверняка, как и въезд, перекрыт блокпостом), редкие кустики какой-то экзотической породы, цветники, накрытые веером блестящей на солнце воды из вездесущих брызгалок. Радоваться было нечему: одному здесь не продержаться и пяти минут, а три офицера связи, сопровождавшие генерала в поездке, тащились где-то сзади в минивэне с вещами.
– Пожалуйста, отдыхайте, господин Генерал-Президент, ни о чем не беспокойтесь. Мы проследим, чтобы с Вашими вещами и свитой все было в порядке. Смею напомнить, прием у господина Емануила в девятнадцать ноль-ноль. – Лицо Аасзона прорезала вежливая улыбка, доказывавшая, что у него отличный дантист. Вот только верхние клыки были чуть длиннее, чем надо.
Миллионная толпа, буйным морем в прилив, билась о подножие холма, а в высоте, словно крейсер, плывущий по небу, возносил к своему б-гу длинные и острые как антенны шпили бело-золотой дом, восставший из праха во второй раз. Раскрыты были Златые врата, сияла над ними гигантская ветвь винограда из чистого золота, стояли внутри медное море и остророгие жертвенники, золотой стол с золотыми хлебами и золотой семисвечник – подношение добрых людей, не пожалевших ничего ради Того, чье имя нельзя произносить. Прекрасная храмовая завеса (как говорили знающие люди – обретенная после многовекового пленения у свиноедов, и на глазах потрясенных свидетелей, достойных всяческого доверия, чудесно соединившаяся воедино из двух половинок, – на которые была разодрана гоями, желающими во что бы то ни стало доказать правдивость своих писаний, – в момент рождения великого господина Емануила бен Давида), да! эта прекрасная древняя завеса вновь на своем месте в святая святых! И Третий Храм стал прекрасней Храма царя Ирода ровно настолько, насколько тот был прекрасней Храма царя Соломона!