Вячеслав Курицын – У метро, у «Сокола» (страница 57)

Не был уверен, что нужны подробности. Спросил только:

— У вас есть сестра?

— Да, — ответил Покровский.

Академик слегка развел руками: о чем тогда спич. То есть он не сказал слова «спич», это в голове у Покровского проскользнуло. Покровский и сам никогда не употреблял этой вульгарной современной фразы, а вот выскочила как знак его неуверенности, некоторой даже и робости перед сиятельным академиком.

— Так с чем же вы пожаловали все-таки, уважаемый товарищ Покровский? — на удостоверение, когда Покровский его показывал, академик, показалось, и глядеть не стал, отмахнулся. А запомнил фамилию.

— Скажите, вам приходилось слышать о Варваре Сергеевне Кроевской?

— Думаю, да, — сразу ответил академик. — То есть сестра никогда не говорила ее фамилии. Но, полагаю, речь идет о женщине откуда-то с севера, с «Сокола», кажется…

— С «Динамо».

— Или с «Динамо». С этой женщиной сестра познакомилась в лагерях, и они много лет дружили. Жива она? — Покровский не ответил, академик продолжил: — Как ее зовут, я хорошо помню, потому что моя сестра тоже Варвара, а моя покойная жена была Сергеевна. Варвара Сергеевна очень помогла моей сестре там, в заключении. Она блатных… гм… блатных женщин остановила, которые на Варвару с ножом пошли. Можно сказать, спасла сестре жизнь. И Варя с ней часто… думаю, не реже раза в месяц. Только странно, я четко помню, что она упоминала церковь на «Соколе»…

Такими несущественными, как бы логичными оговорками, нырками в сторону человек, которому есть что скрывать, часто пытается инсценировать естественность поведения. Довольно часто бывает также, что оперативному работнику это только мерещится.

— Церковь на «Соколе», а жила Кроевская на «Динамо», — пояснил Покровский.

— Ясно. Я спрашивал Варю, почему она не приведет Варвару Сергеевну к нам в гости, я хотел с ней познакомиться. Но Варя отвечала, что Варвара Сергеевна не любит знакомиться с людьми. В каком-то смысле я даже уважаю столь радикальную позицию.

— То есть вы ее никогда не видели?

Академик задумался на мгновение. Благородный профиль, высокий лоб, ясный глубокий взор.

— Думаю, что видел на похоронах. Пожилая незнакомая женщина в черном чуть в стороне. У меня мелькнуло, что это та самая женщина с севера. Не успел к ней подойти, она быстро исчезла. Вы не ответили, жива ли она?

Вежливый, но настойчивый.

— Ее убили, — сказал Покровский.

Академик помолчал. С виду спокойно воспринял.

— Убили… Я, пожалуй, себе налью тоже. Вам?

— Спасибо, у меня еще есть.

— Убили. Прискорбно. Я не будут расспрашивать вас о подробностях. Если они имеют отношение к вашему визиту, вы сами скажете.

— Дело вот в чем: Варвара Сергеевна Кроевская обратилась в Музей древнерусского искусства и предложила в подарок музею икону работы Прохора Чернецова.

Академик взметнул брови — черные, густые, как у генерального секретаря.

— И сказала в музее, что получила ее в подарок от подруги. Не могло ли быть, что она получила ее в подарок от вашей сестры?

— И могло, и не могло, — сказал академик.

— Интересно, — сказал Покровский. — Квантовая механика какая-то. Одновременно и волна, и частица…

— Приятно иметь дело с образованным человеком, — улыбнулся академик. — Сейчас я вам покажу.

Академик подошел к одному из книжных шкафов, вытащил большой предмет, который издалека выглядел как книга, а на деле оказался коробкой из черного картона. Красным шнурком перевязана. Развязал, открыл.

— Вот эта икона, — сказал академик, развернул. Икона еще была завернута в плотную ткань.

Покровский видел такую или похожую… ее несколько раз показывают в фильме о Прохоре Чернецове, глухонемой мальчик прячет ее во время татарского набега, а потом благодаря иконе обретает речь — слезощипательный эпизод! Иконы различать трудно, всегда много золотой и голубой мельтешни, мелких религиозных завитушек, но тут особая резкая композиция. Иисус с раскрытой книгой в руках сидит в кресле на фоне четырех геометрических фигур: прямо за головой золотой круг, за спиной в пол-иконы черный ромб, сам ромб на фоне синего овала, а уж за овалом золотой квадрат. Когда вышел фильм, была даже статья в «Науке и жизни», что этим иконописным сюжетом вдохновились русские авангардисты. Все свое творчество высосали из геометрических фигур. Но они просто воспевали формы, а тут фигуры имеют разные смыслы.

— «Спас в силах» называется этот сюжет, — сказал академик.

— Каждая фигура символизирует какую-то силу, насколько я помню? — спросил Покровский.

— Красное — огонь духа, синее — живая вода, золото — вечность, — пояснил академик. — Это одна из трактовок, есть и другие.

Золото — вечность? Покровский, впрочем, понимал, что по части веры в золото церковные люди от атеистов ушли недалеко.

— Впечатляет? — спросил академик.

— Сложно сказать, — ответил Покровский. — Я в иконах совсем мало понимаю.

— Я тоже, не стану прикидываться. Но вещь очень ценная, признанный шедевр. Я объясню…

Объяснял долго, подбирая слова… Да, эта икона принадлежала лично Варваре Александровне Харитоновой, один из дедов, ведущий химик своего времени, завещание расчертил, как таблицу Менделеева: какому члену семьи какую именно ценность. Поэтому, когда сестра объявила о решении подарить икону подруге, академик Михаил Александрович не счел возможным препятствовать. И оснований не имел, и возможным не счел. Но попросил все же сестру некоторое время подумать, рассмотреть вариант с передачей иконы как раз в музей.

— Только я предлагал Третьяковскую галерею. Такому объекту нужен музей высшего статуса.

— И что же Варвара Александровна?

— Она решительно не хотела иметь дел с государством, не доверяла ему. Будем честны, причины у нее были. Я спорил, говорил, что государство меняется. Сегодня государство одно, и оно не конгруэнтно тому государству, что отправило мою сестру по ничтожному поводу в лагеря, завтра будет другое.

— Но она вас не послушала?

Согласилась немного подумать, время шло. И в какой-то момент Михаил Александрович решился на нравственно неоднозначный, если следовать его собственной формулировке, поступок. Организовал сестре путевку в цэкашный санаторий, вывернув дело так, что сестра не могла отказаться: врач, натасканный Михаилом Александровичем, настоятельно рекомендовал воспользоваться возможностью именно сейчас. За время отдыха сестры Михаил Александрович изготовил копию иконы, которая и уехала на «Динамо». Как изготовил — конечно, от Петровки не утаит.

Тем и объяснялся парадоксальный ответ «и могло, и не могло» быть так, что Харитонова подарила Кроевской Прохора Чернецова. Могло потому, что да, подарила, думая, что дарит Чернецова. А не могло потому, что икона-то была ненастоящая.

А настоящая — вот.

— Вы поймите меня правильно, товарищ Покровский. Для меня это было сложнейшее и в человеческом, и в нравственном, и в моральном, и просто в этическом плане решение. Не подумайте, что я как-то заинтересован. Я человек обеспеченный, — тут Покровскому пришлось кивнуть. — Но икона Чернецова — это, согласитесь, национальное достояние. И я, несомненно, завещаю ее советскому государству.

Тут выскочило торжественное «советскому» — в некотором противоречии с тем, что чуть выше речь шла о том, что сегодня государство одно, а завтра другое.

— Я с вами так откровенен и потому, что давно и бесповоротно решил это, и потому, что вижу в вас известную деликатность, — продолжал академик.

Покровский подумал, что слово «академик» в СССР могло бы писаться с большой буквы.

— Видите, Кроевская тоже решила передать икону музею, — заметил Покровский.

— И что же, передала? Уже провели экспертизу?

— Не передала, — признался Покровский. — Икону украли.

Лицо академика озарило чувство глубокого удовлетворения.

— Вот видите, я был прав. Копию украли! А икона в целости и сохранности.

Покровский промолчал, академик воспринял это как знак согласия. Уже прямо весело начал говорить:

— Не скрою, для меня это гора с плеч. Конечно, мне было неловко перед памятью Вари, но теперь ясно, что я все делал правильно. Давайте все же я еще чуть-чуть вам налью. Вот не хотите ли попробовать, например… Например…

Профессор отвернулся к бару, а Покровский, воспользовавшись секундой, не по рассуждению, а вдруг увидев в иконе трещину, взял да воткнул туда свой ноготь. Очень больно, но с удовлетворением заметил, что под ногтем остались фрагменты краски.

Выпили из бутылки в форме Эйфелевой башни что-то темное со вкусом дегтя. Академик опомнился, что есть же еще тема убитой женщины, и, наверное, коли Покровский пришел, это как-то связано с иконой, и, конечно, он, академик, отреагировал, возможно, не так остро, как должно, на ее смерть… Покровский успокоил — все в порядке, ему, Покровскому, важно, что прояснилось важнейшее обстоятельство про ценный раритет, а убийство, что убийство, знал бы академик, сколько в Москве убийств… Лучше пусть не знает и спит спокойно.

— Прозит!

Дзын-н-нь.

— Можно убрать икону?

Тщательно обернул, долго возился. Налил еще символически из Эйфелевой башни. На стене возле окна огромное художественное фото той же Эйфелевой башни — золотые осенние листья на фоне ажурной громады.

— Красивое, вы считаете, сооружение? — спросил Покровский.

— Я живьем никогда не видел, — сказал академик.

— Простите, — сказал Покровский. — Я забыл, вам ведь нельзя в капстраны.