Вячеслав Курицын – У метро, у «Сокола» (страница 25)
У Казанцевых первая комната из пяти. Вторая и третья закрыты: братья-геологи, один из которых еще и женат на геологине, все время в экспедициях. Оно удобно, казалось бы, когда соседи в отъезде, реже очередь в туалет. Но высказывалась Елизавета Ивановна о геологах с заметным раздражением. «Годами ездют. Где ездют…»
Четвертая комната — та самая каморка Елизаветы Ивановны. В пятой жил Иван Занадворов, невысокий мощный мужик с бугристыми залысинами, красным лицом. Ноги — оценил Покровский — сорок четвертый примерно и есть, большие для такого роста. По специальности рефрижераторщик, вагоны-холодильники по стране сопровождает, то есть тоже «ездит», следит, чтобы электрооборудование функционировало и злоумышленники на стоянках в вагон не проникали. Глаза маленькие, как у свиньи. Ел мясо вареное, свинину, огромный дымящийся кусок в суповой тарелке. Ел также огурец и запивал водкой с утра пораньше, на коммунальной кухне, по-хозяйски, в рваной тельняшке.
Дверца духовки открыта, в ней уютно голубеет газ. На противне — сигареты без фильтра. Подсушивает их хозяйственный Занадворов.
— Что, Ивановна, тебе комнату передают? — встал навстречу Покровскому, услышав из-за двери его беседу с Елизаветой Ивановной.
— Какое там! — махнула рукой Елизавета Ивановна.
Но тут же о чем-то подумала и посмотрела на Покровского с новым интересом.
— Отдайте комнату Елизавете, какого хрена! — грозно велел рефрижераторщик.
Стоял перед Покровским, покачиваясь, глаза мутные, кухонное полотенце зачем-то со стола взял и из руки в руку перебрасывал. Татуировки, треники на коленях пузырями. Не просто хмельной, а нормально уже принял сегодня. Или пил до середины ночи, а сейчас догнался, как метко граждане говорят, на старые дрожжи.
— Сядь, — сказал Покровский.
— Ты какого… мною командуешь? — Занадворов обрадовался, что можно ввязаться в бучу, а надо ли — плохо в данный момент соображал.
— У меня тоже похмелье, — сказал Покровский. — Я злой сейчас.
— Ну так выпей! — Занадворов снова с вызовом сказал, но сел. Покровский тоже сел.
— Не положено.
— Не положено — нальем, — попытался скаламбурить Занадворов. В принципе, он был согласен заменить конфликт с милиционером на фамильярный треп.
— По какой статье мотал? — спросил Покровский.
— Сразу по какой статье! Ну сто двенадцатая…
Приподнял бутылку: может все же того? Покровский покачал головой.
Это плевая была статья, умышленное легкое или побои. До года, а часто меньше дают.
— Чаю хоть налей гостю! — прикрикнул Занадворов на соседку. Та сразу засуетилась, Покровский знаком дал понять, что не надо.
Что же, предположим, что Елизавета Ивановна имеет отношение к преступлениям.
Сразу нарисовался отличный сообщник, фактурный сосед. Закинул в рот еще полстакана. Довольно крякает, на бутылку косится: радует взор ватерлиния, еще добрая треть поллитры впереди. Непонятно, конечно, как предполагал Занадворов — если он сообщник — прибирать к рукам гипотетическую новую комнату Василия Ивановича. Или планировал мезальянс с Елизаветой Ивановной, а там уж дальше разные варианты… Это не важно сейчас. Сейчас можно многое у них в доверительной беседе выведать. Не поторопился жестокий Покровский отвергнуть абсурдную идею, что от старшего инспектора МУРа может зависеть, кому достанется порожняя комнатка в коммуналке. Под действием этой идеи Елизавета Ивановна говорила охотно.
За короткое время Покровский выяснил, что Рая Абаулина приходит с работы со свертками, а потом разные к ней приходят да уходят восвояси с этими свертками. На машине ее то подвозят, то встречают, то один, то другой. И сама на машину нацелилась, а чем заработала? Блудоходом, больше нечем. Девка невоспитанная, может и нагрубить, телефон часто занимает. О племяннице, сучка, молчала («О сикухе наштукатуренной», вставил Занадворов, который ни племянницы, ни Раи не видел). Гости у ней редко засиживаются, но бывает. Иногда вечерами под гитару поет, сама. Последнее было произнесено, как и про свертки, с интонацией приговора: сама поет! Пробы, значит, ставить негде. Покровский представил Раю Абаулину с гитарой, ногу на ногу закинула, полное колено выставила… Какой репертуар? Про плащ на гвозде и след от гвоздя? Нет, это для нее слишком меланхолично. «Эй,
Живется Елизавете Ивановне тяжко, доходы невеликие, здоровье не то, брат — сами видали. Родственников у них других нет, хотя есть четвероюродные. Где? Одни в Краснодаре, другие в Красноярске. Почитай, что нет.
Второй сосед, Николай Бадаев, человек более положительный, выпивает аккуратно, не курит. Мелкий ремонт — вон розетки опять на кухне искрили — делает, не чинясь. Женщин ночевать иной раз приводит, но она, Елизавета Ивановна, точно не знает, часто ли. С Раиской на контрах, недолюбливают друг друга. Аккуратный? Поаккуратнее Раиски-то уж. Галоши? Нет… Аккуратный-то да, да сейчас их мало кто носит, галоши. Прогуляться вечером любит.
А если его конфликтные отношения с Раей — пыль в глаза? С точки зрения способности организовать масштабное злодеяние Бадаев плюс Рая Абаулина выглядят более подходящей сцепкой, чем Елизавета Ивановна плюс Занадворов. Который в этот момент с шумом выпустил из себя воздух, но не смутился, а лишь жизнерадостно расхохотался. Он хотел принять участие в разговоре, но многовато, многовато уже принял с утра.
— Ты вот скажи, — сипло начал, — почему народное благосостояние растет, а в магазинах ассортимент наоборот… того?
Покровский сделал знак, что потом, не до тебя.
Елизавета Ивановна мыла окна на резиновой фабрике поблизости, в корпусах по кругу, копоти много, последний цех отмоешь, идешь снова в первый, там уже в копоти все. Уже десять лет пять раз в неделю мыла, выходные четверг и воскресенье, а в эти дни непременно едет к брату, и убраться надо, и приготовить. «Макароны и яйца сам варит, а я остальное». В другие дни не бывает? Редко. Вечерами не задерживается? Редко.
Хотя ухажеров Райкиных и сама видела — один молодой-наглый, на цыгана похож, другой солидный, в летах… На цыгана — забавно.
Занадворов ковырял вилкой серую клетчатую клеенку, чистую, но насквозь продырявленную.
Кроевская вызывала у Елизаветы Ивановны немотивированное раздражение. «Ходит и молчит, черная вся». Разговаривать с ней было не о чем, строила из себя… Тут Елизавета Ивановна задумалась, а сформулировала так — «непонятно кого».
— А по сусалам ей! — выкрикнул в пространство Занадворов, выпил, закурил сигарету из духовки, чему-то кривенько улыбаясь.
С Василием Ивановичем Кроевская, впрочем, была вежлива и внимательна. Подруга к ней раньше ходила? Да, была знакомая, которая иногда заходила, а потом они вместе уходили гулять или пили чай. Действительно, последнее время нету. Как зовут? Кто же ее знает. Давно не ходит? Год или два.
— Это вы больше со слов Василия Ивановича? — спросил Покровский, и Занадворов, начавший задремывать, очнулся и хлопнул кулаком по столу. Изрядный кулак, все предметы подпрыгнули — бутылка, сахарница, бульон плеснул на стол из тарелки.
— Ты давай это не это! — выкрикнул Занадворов. — Не оскорбляй! У нее брат нормальный!
— Ты с ним знаком?
— Я знаю! — снова занес кулак над столом, но разжал, широко растопырил пальцы, медленно сграбастал ими бутылку.
Покровскому тоже хотелось выпить, что уж скрывать.
— Вася все понимает, он просто недееспособный, — сказала Елизавета Ивановна. — И память плохая.
— И он вам рассказывает всегда про соседей?
— Рассказывает новости… Кому звонили. Он любит трубку первым брать. Рассказывает потом: Витьке звонили со стадиона, Райке с ресторана, Варьке из музея…
— Что ты выспрашиваешь, что ты вынюхиваешь, — Занадворова зашатало прямо на стуле. Вылил в стакан последнюю водку. Нужно и от него что-то услышать, пока не поздно.
Услышал, что между поездками Ивана Никифоровича Занадворова в рефрижераторном вагоне в дружной компании с морожеными мясными тушами иной раз вообще паузы нет. «Прохезаться как следует не успеешь, а напослезавтра опять в (неприличное прилагательное) Иркутск». А бывают паузы продолжительные. Все ходы записаны: Занадворов притащил и гордо показал бланк с поездками. В последнюю такую паузу укладывались покушения в Чуксином тупике, в Петровском и в Чапаевском парках. Все эти дни Занадворов был в Москве. Только кирпич на Скаковой упал, когда Занадворов покачивался под шум колес на бескрайних просторах.
Потом Занадворов отлучился в туалет, и скоро оттуда раздался громкий храп. Штрих, казалось бы, завершающий, но Покровский знал таких людей: проспится, злой будет, мощь природная, пару-тройку гор еще запросто сковырнет. И вряд ли он пьет там, в рефрижераторе, у них, наверное, строго. Пьет, конечно, но с оглядкой. Тушу коровью на станции загнать — нужна трезвость движений и ясность ума.
Фридман ждал в машине, читал учебник, но не забывал поглядывать по сторонам, как Покровский велел.
— Что пишут? — спросил Покровский.
— Понимание неполно написанного слова зависит от личного опыта и направленности интересов. Слово «под-о-ный» юрист скорее прочтет как «подложный», агроном как «подножный», а хозяйственник как «подсобный», — процитировал Фридман.
— Аминь! — только и оставалось согласиться Покровскому.