Вячеслав Курицын – У метро, у «Сокола» (страница 27)

— Не сутулится.

— Не сутулится, — согласился Покровский.

Но это ведь только предположение, что человек, якобы торчавший за сутки до убийства в Чуксином тупике, имеет отношение ко всей истории.

Кравцова Покровский затем и привел: Бадаева показать, должен на всякий случай знать в лицо, но пока все на этом. Где-то ходит здесь незаметный Семшов-Сенцов, нет смысла устраивать вокруг боксера половецкие пляски. Покровский отослал Кравцова на «Аэропорт», сам еще немного понаблюдал за Бадаевым и нагнал его наконец у большого плаката. Изображена передача эстафеты, заканчивающий свой этап спортсмен с перекошенным лицом, с оскаленными зубами тянет палочку коллеге, а тот, уже стартовав, пытается ухватить ее в воздухе слишком широко растопыренными пальцами — весь так трагически изогнулся.

— Николай Борисович! — делано обрадовался Покровский. — Вот вы где!

Бадаев, как Покровский понял, все же заметил его подходящим за несколько секунд и успел скрыть эмоции. Поздоровался, но ничего не сказал в ответ, стоял ждал: чего, дескать, надо. Но и Покровский шит не лыком: приветливо улыбался боксеру, тоже ничего не говорил, смотрел в глаза… Довольно долго молчали, Бадаев не выдержал:

— Есть какие-то известия для нас?

Покровский сказал, что известий нет, а возникли по ходу расследования вопросы. Тут уж Бадаев выдержал характер, не переспросил какие. Дождался инициативы от Покровского.

— Как вы думаете, Николай Борисович, ваши соседи могут быть причастны к смерти Варвары Сергеевны?

Бадаев удивился, нахмурился. Ответил не сразу.

— Василий и Абаулина?

Будто какие-то еще есть соседи.

— Да. Они, мы знаем, соперничали за комнату. У них был мотив.

Бадаев подумал, пожевал будто бы слова во рту. Спросил:

— Так маньяк же?

Очередь Покровского не отвечать. Подождал.

— Ты убьешь — а комнату не выделят, — сказал Бадаев. — Законы скользкие.

— Они могли иначе думать, — заметил Покровский. — Вам-то как кажется, способен кто-то из них на убийство? Необязательно своими руками.

Было бы эффектно добавить «вашими, например», но неуместно.

— Не похожи, — сказал Бадаев. — Они другие люди. И Абаулина, и этот… Маньяк убивал.

— А где они были в момент убийства?

— Почем я знаю? — на сей раз быстро ответил Бадаев. — К Василию сеструха приезжала. Абаулина в кабаке, наверное.

— А сами вы?

— Я? — Бадаев посмотрел на Покровского.

— Да. Алиби всем нужно. Мотива у вас не было, а алиби?

Бадаев слегка напрягся. Всякий человек напрягается, когда у него спрашивают алиби, а уж тем более по такому поводу.

Важно угадать с интонацией. Если Бадаев убийца, то сейчас он должен видеть перед собой не хитроумного сыщика, который что-то просек, а обычного мента, который, конечно, может и невиновного сгноить, но персонально к Бадаеву на данный момент претензий не имеет, ходит обнюхивает по списку.

— Я был на работе весь день.

— А в нужное время?

— В нужное… Это во сколько точно?

— Так во сколько… — Покровский достал блокнот, сделал вид, что уточняет. — В тринадцать часов двадцатого мая.

— Это я на олимпийском семинаре сидел. Только ведь это, она-то…

— Кто может подтвердить? — нахмурился Покровский.

— Я сидел с кем… Между капитаном Коневой и Хоронько. Спидвеист такой, знаете? Мы с ним даже перекинулись… Только она ведь жива была!

— Кто? — Покровский сделал вид, что не понял, и тут же сделал вид, что понял. — Точно! Это не по этому делу. Вот ваше время: около шестнадцати часов двадцать второго мая.

Тут четкого алиби у Бадаева не обнаружилось. Он все время на территории, решает возникающие моменты, на той неделе пересаживали кусты… А двадцать второго — да, Бадаев помнит, что именно двадцать второго завозили шайбы на весь сезон, и сначала привезли неправильные, с этим долго шла возня. Была даже партия белых шайб, совсем бракованных, их со скандалом загрузили обратно, а тут кто-то вспомнил, что Третьяк вынашивает идею тренироваться с белыми шайбами, чтобы уж черные потом сто процентов отлавливать. И действительно, есть, оказалось, такая мысль то ли у Третьяка, то ли у Локтева. Оставили белые, но пришлось дозаказывать и обычные. В общем, Бадаева люди видели весь день тут и там. «Тут и там» вообще-то значит «нигде». Но у Бадаева работа и впрямь — прыгать по территории, а что точно было десять дней назад по минутам помнить невозможно.

— И вы не отлучались никуда от ЦСКА?

— Все время там, на виду у людей.

Покровский кивнул. Не стал углубляться: некоторое примерное алиби у Бадаева есть, а есть ли реальное — посмотрим. Важно было в глаза глянуть: вроде не боится. Но глаза медленные, несколько бараньи. Может, не понимает просто, что пора бояться.

Жара спадает, суббота покатилась к вечеру. Покровский решил пройтись до Белорусского вокзала по бульвару посреди Ленинградки. Думал, заглянуть ли все же на сто грамм в какой-нибудь кафетерий. Нет, лучше перетерпеть. Временно успокоил душевное жжение стаканом воды без сиропа.

Вот дом Ярковых с этими глупо-узкими пародийными балконами. Странное, конечно, архитектурное решение: жилье шикарное, а балконы сплющенные. На одном из них стояли лыжи. Покровский прикинул, не балкон ли это Марии Александровны Ярковой. Этаж тот, совпадает, а какая квартира от угла… Примерно эта и есть.

На балконе Ярковой не было лыж два дня назад. Но поставить их можно за минуту. По полминуте на лыжу. И Покровский не был уверен, что точно определил принадлежность балкона.

Поискал глазами телефонную будку: вот она, на другой стороне Ленинградки. Покровский пропустил звякнувший трамвай, перебежал улицу.

Конечно, Мария Александровна вряд ли узнает голос Покровского по телефону. Но если есть кем подстраховаться, то разумно подстраховаться: сержант милиции как раз возмущенно направился к Покровскому. Нельзя так нагло пренебрегать правилами дорожного движения на глазах стража порядка. Бегай ты сколько хочешь на красный, пусть тебе все руки-ноги поотсечет, но не дразни! Покровский представился, показал удостоверение. Сержант уважительно козырнул. Покровский изложил свою просьбу. Сержант не нашелся с ответом. Покровский изложил просьбу повторно, объяснил, зачем это нужно. Сержант, дико извиняясь, попросил еще раз предъя… показать удостоверение. Покровский показал. Сержант вошел в телефонную будку. Покровский из-за его спины поставил в приемник двухкопеечную монету, продиктовал номер.

— Здравствуйте, — сказал сержант. — На ваш балкон наш сокол залетел и чё-то затихарился… Чей наш? — сержант забыл, посмотрел на Покровского.

— Ты из общества соколиной охоты, — подсказал Покровский.

— Я из общества соколиной охоты… Да, прошу посмотреть.

Мария Александровна вылетела на балкон с лыжами. Кутается в шаль.

— Трубкой стукнула, — сказал сержант.

— Не оборвалась связь?

— Нет вроде.

— Сейчас скажет, что нет сокола, ты извинись, скажи, что перепутал.

— Алло! Нету? Извините, значит, я перепутал…

Покровский задумался. Лыжи, может, в спальне покойная мать хранила, а Мария Александровна переместила их на более подходящее место. Чего, собственно, думать, можно спросить.

Посидел немного во дворе Ярковой, понаблюдал за обстановкой. Доминошники, дятлы большого города, еще стучат в глубине двора, пока видны точки на костяшках, но сумерки наползают, тени поплыли. Мат доминошников звучит выпукло, четко. Пошел в подъезд, звонить в дверь сразу не стал, пригнулся к скважине, прислушался. Тут интуиция не подвела, хорошо, что не стал звонить. Из квартиры доносились глухие механические звуки… однозначный ритмический рисунок.

Решил, конечно, не тревожить.

Домой пришел не поздно, полно еще времени пластинку послушать и журнал почитать.

Лифт не работал, поднимался пешком, с лестницы увидел что-то белое на двери своей квартиры. Листок белеет, записка.

1 июня, воскресенье

«Каждая доярка на поясе носит мешочек со смесью из сухого толченого дудника, муки и соли. Щепотку этой смеси дают неспокойной самке оленя. Реакция мгновенная и удивительная: животное застывает на месте, закрыв от удовольствия глаза, самозабвенно облизывается и позволяет делать с собой все что угодно».

Интересно, употребляют ли этот дудник с мукой сами доярки. Доярка ведь тоже, в общем и целом, самка… другого животного. Грянет ли аналогичный эффект?

Покровский потянулся. Взял часы с тумбочки, завел их. Позвонить в Ленинград и дождаться звонка от Насти Кох. В Ленинграде пусто, а с Настей на точное время не договорились.

Статью о прекрасной Лапландии, что раскинулась на территориях Норвегии, Швеции, Финляндии и СССР, Покровский начал перед сном, а утром встал на пять минут, выпил воды, лег обратно в кровать и статью добил. Наскальная живопись старше четырех тысяч лет, хитрая инженерия коты — шалаша шведских саамов, сани в форме лодки, барабан тролля… Барабан тролля! Прочел с большим удовольствием. Про лапландский суп из мозговых костей и оленьего жира…

Настя Кох позвонила, рассказала про вчерашний вечер на Красноармейской. Она ловко пригорюнилась там у клумбы, наладила контакт с дворовыми пенсионерками. Сказала, что живет недалеко, в Старом Петровско-Разумовском проезде, муж с утра напился, буянит, она и сбежала. Ночевать пойдет к подружке, но той сейчас нет, поэтому пока бродит по району. Разговор на таком фоне вышел продуктивный. И Настю Кох пожалели (присовокупив все же, что за мужика лучше держаться, если не вовсе уж зверь), и про убийство соседки им скучно было бы не покалякать.