Вячеслав Катамидзе – Игры со смертью (страница 11)

– Тогда надо ей об этом сказать, чтобы она его выгнала! – воскликнул Херреро. – А страховку бы отменила.

– Я думаю, так не получится. Он очень хитер. Он убедит ее в том, что полиция, и я вместе с ней, настроены против ее мужа. Она останется с ним, и он рано или поздно свой план осуществит.

– Но если она с ним останется, мы не сможем нести никакой ответственности за то, что произойдет потом! – возразил инспектор. – Если вы выступите на суде с тем обвинением, которое я сейчас от вас выслушал, то суд может обязать Марка покинуть ее и не подходить близко к ее дому, даже если она будет возражать.

– Он не остановится. Он наймет какого-нибудь бандита или наркомана, который влезет в ее дом – кстати, пользуясь планом, который даст ему Марк, – и задушит ее. Внешне это будет выглядеть как ограбление, и с Марком эту историю связать окажется невозможно.

– Если он может это сделать, то зачем ему вы?

– Я же сказал вам, что он очень хитер. Он хочет, чтобы это сделал я, потому что полиция после случая с миссис Боннер вряд ли осмелится меня в чем-то обвинить.

– Глупости! Мы всегда рассматриваем все возможные версии, – рассердился инспектор.

– Для этого нужно, чтобы в одной из версий фигурировал я.

– Черт! Тут вы правы… Так что вы предлагаете? Чтобы мы его начали допрашивать на основе вашего заявления? Но никаких свидетелей нет, он просто схамит нам и уйдет.

– Нет, я предлагаю совсем другое. Вставьте мне в куртку миниатюрный микрофон, когда я пойду с ним окончательно договариваться. Запишите этот разговор. Вот он и будет основанием для того, чтобы вы начали его допрашивать.

– Чтобы это сделать, нужна санкция прокурора, – пожал плечами инспектор. – А он ее в этом случае ни за что не даст. Марк – гражданин Соединенного Королевства. Ваши юристы поднимут шум на всю Европу, будут вопить, что в Испании преследуют британских граждан и это не что иное, как англофобия. У нас был уже случай, когда мы оправдывались чуть ли не полгода, а дело было пустяковое. Нет, боюсь, это не тот ход, который приведет к успеху.

Он помолчал.

Луис был искренне разочарован, и инспектор это понял.

– Но, в конец концов, можно устроить спектакль, – сказал он. – Поймать его в ловушку так, чтобы он не мог вывернуться. Ведь можно создать ситуацию, когда он проговорится, фактически признает заговор против собственной жены. Вот в этом случае он получит срок. И никто ему помочь не сможет.

– А как это сделать?

– Дайте мне несколько часов на размышление и на разговор с шефом моего департамента. Я приду к вам в отель, когда закончится ужин. Будьте в номере. И мы вместе разработаем план осенней кампании.

– Нет, я буду дежурить в энергоблоке. Позвоните мне; я выскочу к вам минут на десять. Мне разрешен перекур, хотя я и не курю.

– Тогда я принесу вам фляжку с коньяком. Соединим приятное с полезным.

Луис сказал задумчиво:

– Не вижу во всем этом ничего приятного… Один вопрос. Мы поставим в известность Викторию о том, что собираемся сделать?

– Только завтра вечером или, еще лучше, послезавтра утром. Если она перепугается, то может испортить все дело.

Когда он вернулся в отель, дежурный менеджер протянул ему пеструю брошюру. Дирекция казино извещала, что в честь тридцатилетия его открытия устраивает небольшую вечеринку с шампанским и игру в баккару до трех ночи, причем под хорошую музыку. Играть на рояле будет джазовый пианист Лучано Дотти. За карточный стол сядет и директор отеля, и видные горожане Кала-Мильо.

Луис тут же решил, что пригласит на эту вечеринку Викторию. Это будет, как он считал, очень важно. Ему нужно больше с нею общаться, чтобы она ему полностью доверяла.

Луис понимал: несчастная женщина в инвалидном кресле может воспринять любую информацию не так, как обычные люди. Ее надо было как-то подготовить, обеспечить ее системой защиты. Сделать это было непросто. Но он рассчитывал на то, что между ними установились добрые отношения, что Виктория питает к нему симпатию, как к родственной душе, как к человеку, который искренне ее уважает.

Но для того, чтобы она была готова к шоку, следовало использовать весь арсенал средств, которые были в его распоряжении. Женщины поддавались его обаянию, он обладал редким даром внушать к себе доверие. Это требовало не только актерской игры, но и игры ума. А на все это у него был один день.

Он позвонил в номер «люкс». Когда Виктория сняла трубку, он спросил, будет ли она расположена к завтрашней прогулке.

– Так ведь у меня осталось всего три дня до отъезда из Кала-Мильо, – сказала она. – Времени терять нельзя. Мне полезно дышать морским воздухом. Погуляем завтра подольше, хорошо?

– Конечно, леди Виктория.

– Я счастлива, сэр Луис.

Ее забавляла эта игра в титулы. Но женщина с фамилией Фицалан имела, на его взгляд, больше прав на этот титул, чем добрая половина женщин, получивших его за свою политическую активность на ниве современного либерализма. Луис считал, что производить людей в рыцари или бароны за успехи в политике безнравственно.

– И еще один вопрос. Я собираюсь сегодня после дежурства идти в казино. Насколько я знаю, сегодня будет «большая баккара»: за стол сядут не только заядлые игроки, которые проигрывают иногда сотни евро, – а я, кстати, один из них, – но даже директор де ла Пенья. Он непременно будет сегодня за карточным столом. Собирается играть и Мэриан Боннер. Та самая, которая не только выиграла у меня кучу денег, но и сделала меня популярным, но исключительно отрицательным персонажем. Как вам это нравится? Мало того что она меня обыграла, я еще рисковал оказаться за решеткой.

– Так вы хотите взять реванш!

– Очень хочу. Но знаю, что без вас это никогда не случится.

– Без меня? Но почему?

– Можно я расскажу вам одну историю? Не мою собственную, а вычитанную в книге.

– Да, расскажите.

– Тогда слушайте. Киноактер Омар Шариф как-то снимался в одном фильме с Анук Эме. У него, как правило, в ходе всех съемок был роман с исполнительницей главной женской роли; надо полагать, что такой роман был у него и с нею. Но Омар Шариф был человеком не только влюбчивым, но и очень азартным. Он потрясающе играл в бридж, даже принимал участие в чемпионатах по бриджу. И однажды он сообщил ей, что собирается вечером играть, и приэтом довольно долго, на что она ответила, что непременно пойдет в казино с ним. Игра затянулась до четырех часов утра. И все это время она сидела рядом с ним, переживала за него, временами клала голову ему на плечо. В его жизни было много женщин, но он в автобиографии написал, что Анук после этого вечера была для него «единственной и неповторимой».

– Вы не кинозвезда, Луис, а у меня, увы, нет ничего общего с Анук Эме. Зачем я вам, когда вы будете за карточным столом?

– Виктория, это будет не обычный вечер в казино. Сегодня исполняется тридцать лет со дня его открытия. Владельцы заказали дорогое шампанское, попросили всех прийти в вечерних туалетах. Мне пришлось взять напрокат смокинг. Через час его привезут. Между прочим, я до сегодняшнего дня смокинг надевал всего два раза. Вы хотя бы ради этого должны побыть там со мной. Я запомню этот день навсегда.

– Вам так нужна там женщина в инвалидной коляске?

– Вам нужно быть там, чтобы разделить со мной мой триумф – или, на худой конец, утешить меня при поражении.

– Вы меня уговорили Луис; видите, от вас не потребовалось особых усилий… Кстати, раз я все равно буду там – с вашей помощью, разумеется, потому что Марк ненавидит и казино, и карточные игры, – я тоже буду играть. Но недолго. А потом посижу рядом с вами.

– Как Анук Эме? О, вы ангел!

– А вы демон-искуситель. Но мне это нравится. До вечера.

Луис повесил трубку и отправился в ванную. Он провел там целый час и вышел оттуда чисто выбритый и благоухающий. Он провел щеткой по туфлям, разгладил белую рубашку.

Идя на дежурство в энергоблок, он попросил, чтобы смокинг, брюки и галстук-бабочку, которые обещали доставить к семи часам, ему отнесли туда: он собирался, закончив дежурство, переодеться в энергоблоке и сразу идти за Викторией.

Херреро сидел на скамейке напротив входа в энергоблок.

Увидев Луиса, он встал и пошел ему навстречу.

– Главный инженер разрешил мне посидеть с вами внутри станции, – сказал он. – Мы можем спокойно поговорить и выпить по рюмке.

– Я на работе, – усмехнулся Луис.

– Я тоже, – развел руками инспектор. – Раз такое дело, объединим наши усилия.

Дневной дежурный, судя по всему, ушел довольно давно. Станция работала в автоматическом режиме, и присутствие дежурных было своего рода перестраховкой. Луис открыл небольшой холодильник, в котором дежурные держали фрукты и сэндвичи, и быстро накрыл на стол. Херреро откупорил пузатую бутылку дорогого коньяка, изготовленного по особому заказу в Хересе – для свадебных пиров. Пили они из чашек: другой посуды в энергоблоке не было. Но оба были довольны – особенно Луис: он еще никогда не пробовал коньяка с таким букетом ароматов.

– Я, между прочим, однажды был в Хересе на экскурсии, – заявил Луис. – Правда, не на коньячном заводе, а на том, где делают шерри.

– А я родился в Чипионе, в тридцати километрах от Хереса, но так и не побывал там ни разу… Что, к делу?

– Да. К какому выводу вы пришли?

– Давайте я прежде расскажу вам, Луис, что мы узнали. Мой шеф связался сегодня с шефом полиции Мейдстоуна, откуда эта пара приехала. Он попросил посмотреть в их картотеке, есть ли там что-либо на Марка Томаса. Да, кое-что там есть. И ответ наводит на размышления. Он был женат на женщине, страдавшей острой брадикардией, а эта болезнь нередко ведет к резкому снижению артериального давления и к потере сознания. Она разбилась на своей машине. Странно, что он вообще позволял ей ездить на машине: ведь он врач по профессии. Он не мог не знать, что она может потерять сознание за рулем, что для нее опасно водить машину! Она погибла, но, к счастью, более никто не пострадал, и транспортная полиция дело закрыла.