Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга вторая (страница 69)
– С-смотри у меня!
А чего смотреть, куда смотреть – так и не сказал. И Фомин, от греха подальше, затаился на своей половине, решив для себя не докучать постояльцу, покуда не выяснит доподлинно – кто он таков.
Ландсберг же повалился навзничь на шуршащий нечистый соломенный тюфяк с брошенной поверх серой куцей тряпицей и лениво перебирал в уме события дня, оказавшегося таким длинным и таким насыщенным. От тюфяка отчаянно несло прелью и какими-то трудно определимыми гадостями. Ландсберг поерзал на своем ложе, закинул руки за голову, улыбнулся своим мыслям: никаких чертежей и прочей технической документации касательно строительства тоннеля в окружной канцелярии так и не нашлось.
Посланный за ними чиновник вернулся лишь с охапкой каких-то счетов, калькуляций, многочисленных требований на взрывчатку, лесоматериал и пр. Поняв, что технической документации проекта нет и не было, Ландсберг лишь спросил про прежнего начальника тоннельного строительства: можно ли побеседовать хоть с ним?
– Навряд ли, – насупился чиновник, который до сей поры держал с каторжниками требуемую дистанцию и не снисходил до подобного общения с ними. – Навряд ли…
– Он, вероятно, в отъезде? – Ландсберга сразу разгадал причину досады чиновника на необходимость общаться с арестантом и его этот разговор начал забавлять. – Или болен?
– Послушай, как тебя там… Его сиятельство, я гляжу, тебе много позволяет! Ты, прохвост, место свое знать должен! И разницу чувствовать – кто есть я, и кто ты!
– Точно так, ваш-бродь! Прощения просим! – Ландсберг вытянулся в струнку, и лишь в глазах его плясали злые искорки.
– То-то! – снизошел чиновник по имени Илья. – Помер господин Лозовский, отвечавший за строительство тоннеля. Скоропостижно помер, царствие ему небесное!
Он не счел нужным объяснять «прохвосту», что помер господин Лозовский от неумеренного потребления горячительных напитков. А в великий запой впал по причине страха перед возвращением Шаховского, который грозил нешутейно спросить с господина «горного инженера» за срыв своих планов и прожектов.
Занятый своими мыслями, Ландсберг не сразу услышал, что в косяк дверного проема кто-то робко скребется. Кошка? На всякий случай он крикнул:
– Входите, открыто!
И в дверь просунулся мужичонка, хозяин избы, в которую Ландсберга определили на постой.
Ландсберг скинул ноги с кровати, встал, сделал приглашающий жест:
– Заходите, хозяин! Чего вы так робко-то? В своем доме, чай…
– Не знаю, как звать-величать, – забормотал мужичонка. – Как обращаться к вашей милости… Так что рекомендуюсь: поселенец свободного состояния Фомин! Не будет ли каких распоряжений от вашей милости?
– Вот чудак-человек! – рассмеялся Ландсберг. – Чего тянешься передо мной, дядя? Мою обмундировку не видишь? Арестант я, прибыл сюда для отбытия наказания. Ну а то, что поселился у тебя на квартире, да начальством опекаем – так потому, что надобен я ему! Инженер я, дядя! Военный в прошлом инженер! Так что не тянись, садись лучше, поговорим, раз зашел!
– Воля ваша, – согласился Фомин. – Арестант так арестант. А насчет распоряжений как быть?
– Какие могут быть распоряжения? Впрочем, с утра крошки во рту не было, дядя! Как бы поесть чего? Я заплачу, не сомневайся! – Ландсберг побренчал в кармане мелочью, которую перед вызовом к князю успел ему сунуть заботливый и мудрый компаньон Михайла.
– Это можно, ваша милость! – снова вскочил на ноги Фролов. – Только в доме, то есть, шаром покати! Один я живу, без бабы. Хлебца горбушку разве предложить вашей милости? Не побрезгуете?
– На крайний случай и хлеб сгодится, – согласился Ландсберг. – А разве в поселке вашем ничего купить нельзя? Яишенку сообразить, к примеру? Молока, говядины отварной, а? Вот, возьми-ка, дядя! Погляди – хватит ли? Здешних цен я, извини, не знаю…
Он выложил на стол несколько монеток. Фролов, близоруко щурясь, сгреб монетки, рассмотрел их близко, покачал головой.
– Маловато, ваша милость! Яйца нынче в посту по гривеннику штука, говядина сырая тридцать пять копеек за фунт, да молоко в три гривенника за бутылку…
– И в самом деле! – смутился Ландсберг, поспешно выгребая из кармана остальную мелочь. Счел, положил на стол. – Вот, забирай, дядя, все! Купи полдюжины яиц, молока и говядины. Сделаем с тобой яишницу и славно поужинаем! А завтра меня на довольствие, полагаю, поставят – проживем!
– Так что сковороды у меня нету, ваша милость… Чтоб яишенку-то… Разве что у соседа одолжить?
– Одолжи, дядя! И перестань меня вашей милостью называть! Если угодно – Карл я. Карл Христофоров Ландсберг. Иди, дядя, живот с голоду подводит уже, право…
Поклонившись на всякий случай, хозяин вышел за дверь. Однако через малое время снова просунулся с испуганной физиономией:
– Так что, ваша милость, Карл Христофорыч, там у крыльца тарантас с конюхом дожидается…
– Ну и что? – зевнул Ландсберг. – Это за мной прислали. Рановато только что-то: я на стройку тоннельную съездить в ночь должен, поглядеть там – как своды крепить начали. Ты ступай, дядя, не томи!
Поужинав с хозяином, который упорно называл постояльца вашей милостью и мостился к столу, как не уговаривал его сотрапезник, на самом краешке колченогого табурета, Ландсберг узнал о жизни на острове много интересного. Коньком Фролова были цены на продукты и товары, растущая едва не с каждым днем дороговизна и каторжанские «шалости», от которых «смирным людишкам» в посту никакого покоя не было.
Изба Фролова о двух комнатках, одна из которых называлась кухней, была хоть и чистой, но совершенно пустой. Кроме корявой печи, сложенной самим хозяином, в кухне наличествовали длинная лавка и пристроенная у печи полка, на которой сиротлива стоял единственный предмет утвари – гнутый котелок.
– А куды мне еще, ваша милость? Кашу сварить хватит, и все. Чай? Дык кашу съем, котелок вытру, да и чайком побалуюсь. Воруют, ваша милость! Ташшат все, что в доме есть! И то сказать – когда из дома ухожу, котелок под крыльцом прячу, чтоб не уташшили, значит. Православный, а божьих образов, как изволите видеть, в избе нету – тоже упёрли, ваша милость.
Комната, где поселился Ландсберг, обилием меблировки тоже не выделялась. Кровать, стол да два табурета – вот и вся обстановка.
– На поселение я вышел три года назад, – продолжал меж тем рассказывать Фролов. – Два года с земляком избы себе ладили – иначе нельзя! Домообзаводства начальство требует! Покмест какой ни есть домишко не слепишь – не отпустют в Рассею, когда срок поселения выйдет. Вот и рвешь жилы, таскаешь на себе из тайги лесины… А на кой мне этот дом, ежели в нем ничего не оставишь? Тока отвернешься – сопрут! Тут в посту таких домообзаводств брошенных, без хозяев, воз и тележка!
Фролов судорожно вздохнул, помолчал, потом продолжил:
– А без избы, начальство говорит, никак нельзя! Бабу, опять же, не дадут… А без бабов ой как плохо! Ни огородишко наладить, ни по хозяйству присмотру нет. Я вот, ваша милость, и кровать-то сделал в расчете на бабу – тока не выдает мне никого смотритель. Просил хоть самую завалященькую – хоть косую, хромую, горбатую… Не дает! Потому как смотрителю за тую бабу поклониться денежкой надо – а откуда у меня? Заработать в посту никак невозможно! Вязанку-другую дров – и то господам чиновникам не продашь! Им бесплатно носют…
Ландсберг слушал, сонно кивая головой. Длинный день и сытный ужин настраивали на отдых. Однако отдохнуть нынче ему, пожалуй, не удастся: работы по укреплению сводов тоннеля должны были начаться сразу после его ревизии и продолжаться, по распоряжению князя, всю ночь – с тем, чтобы с утра следующего дня можно было детально осмотреть тоннель изнутри.
Часов, между тем, ни у хозяина, ни у Ландсберга не было. И о времени можно было только догадываться. Шаховской посулил появиться на стройке «часика этак через два после полуночи». Ничего не поделаешь, надо собираться, решил со вздохом Ландсберг.
Кучер тарантаса, дожидающегося Ландсберга, как и его квартирный хозяин, не знал, как держать себя с «начальством в каторжанской форменке». При появлении на крылечке Ландсберга он соскочил было с козел, потянулся снять шапку, однако передумал, и только почесал в растерянности голову.
– К тоннелю, на Жонкьер, любезный! – распорядился Ландсберг, залезая в тарантас.
У жерла тоннеля было многолюдно. Горели многочисленные факелы, воткнутые в расщелины между камнями и прямо в землю, мелькали фонари. Арестанты в халатах с полами, заткнутыми за пояс, таскали в тоннель стойки. Другая группа рабочих-каторжан ставила опоры, мостила поверх них доски. Охрипшие десятники с руганью поторапливали рабочих.
При виде подъехавшего тарантаса работы приостановились. Арестанты, еще не видя, кто приехал, побросали лесины и доски, поснимали шапки. Десятники и надзиратели подтянулись, поспешили навстречу с фонарями. Арестантское обличье визитера опять-таки произвело легкое замешательство. Кое-кто даже заглянул в тарантас – не скрывается ли начальство там? Каторжники начали переглядываться, тихо загомонили.
Ландсберг, не обращая внимания на суету и недоумение, быстро прошел к жерлу тоннеля, протянул руку к ближайшему десятнику – за факелом.
– Позвольте, – он взял факел и зашел в тоннель. – Ну-с, поглядим…