Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга вторая (страница 66)
Он же, получив в свое ведение «проект века», к прокладке тоннеля приступил с большим энтузиазмом. День и ночь на мысе Жонкьер гремели взрывы. После каждого ватаги угрюмых каторжан с кирками наперевес бросались выбирать потревоженную породу и бить шурфы для закладки новых динамитных зарядов.
Укреплением сводов туннельных проходов Лозовский себя не озабочивал – да и просто не знал азов проходческого дела. И когда каторжане под неизбежными завалами и обрушениями сводов неизбежно и бессчетно гибли, в тюрьмы рассылались разнарядки на новых проходчиков.
Когда встречные туннели насчитывали уже шагов по пятьдесят в глубину, князю Шаховскому подошла пора уезжать в очередной отпуск. К тому же, надо было лично пресечь новые подлые происки врагов и завистников князя в столичных коридорах власти. Велев Лозовскому «держать темпы» и «не осрамить его перед целым светом», Шаховской отбыл с острова, посулив вернуться через восемь-девять месяцев.
Телеграммы Лозовского с рапортами о строительстве тоннеля он получал регулярно, до самого отбытия из Одессы. Правда, разнообразием содержимое депеш почти не отличалось. Пройдено столько-то саженей – и все. Депеши Шаховский сохранял, и во время плавания на «Нижнем Новгороде» как-то от нечего делать занялся несложной арифметикой, сложил все указанные в сообщениях Лозовского сажени. Результат его насторожил: судя по пройденным саженям, а также исходя из ширины основания горы Жонкьер, тоннели должны были бы по меньшей мере два раза пройти туда и обратно!
– Врет, собачий сын! – поделился он своими сомнениями во время обеда в кают-компании. – Приписками, сукин сын, занимается! Нешто не понимает, что по моему приезду все откроется?
О своем тоннельном проекте он рассказывал сотрапезникам – старшим офицерам «Нижнего Новгорода» – едва ли не ежедневно, и успел всем им сильно надоесть. И как-то раз старший помощник капитана Стронский не утерпел:
– Не хотелось бы вас огорчать, ваше сиятельство, но мне кажется, дело не в приписках. Или не только в приписках, как мне думается…
– Что вы хотите этим сказать, Роман Александрович? – не чувствуя подвоха, благодушно осведомился Шаховской.
– Так ведь сами же изволили говорить, что ваш горный инженер весьма в своем деле слабоват-с… И курса университетского не закончил, и опыта не имеется…
– Ну так что ж? Там горушка-то, тьфу! Не Кавказский хребет, чай!
– Не скажите, не скажите, ваше сиятельство! Прокладка тоннелей – дело сложное, большого умения и опыта, знаете ли, требует. А вы изволили говорить, что одновременно с двух сторон ваш тоннель бьют. Так что рабочие, в случае инженерной ошибки, вполне могут в толще горы и разминуться! Бывали такие случаи и у зубров, как говорится, сам читал в газетах.
– Да ну, ерунда! – не слишком уверенно возразил князь. – Я же говорю, гора Жонкьер невелика. Как там разойдешься?
– Ну, дай вам Бог, как говорится. Потерпите уж тогда, скоро на Сахалин прибудем, а там и сами все и увидите.
Однако сомнения у князя множились ежедневно. Не утерпев и потратив кучу денег, он отправил из Коломбо на Сахалин длиннейшую депешу своему верному человеку, старшему делопроизводителю канцелярии округа. В депеше с оплаченным ответом он перечислил все сообщенные ему ранее цифры «успешной проходки» тоннеля и потребовал от верного человека всей, какая ни есть, правды.
Ответ он получил покороче, но не слишком вразумительный. Ссылаясь на свою полную некомпетентность в горном деле, делопроизводитель от прямой оценки результатов инженерствования Лозовского уклонился. Однако прибавил, что знающие люди говорят, что тоннель отчего-то кривым получается.
И вот теперь, по прибытию во Владивосток и «севши» на прямой провод с Сахалином, князь получил подтверждение самым своим неприятным догадкам. Лозовский с другого конца провода покаялся: длинна каждого из двух штреков такова, что рабочие в толще горы должны были давно встретиться, да вот не встретились. И что делать дальше, он, Лозовский, просто не знает. Прошение об увольнении с должности-де им уже подготовлено.
Шаховской немедленно ответил, что в случае конфуза одним отрешением от должности горный инженер не отделается. Грозил отдать виновного под суд, сгноить в тюрьме и прочее.
После этой переписки князь замкнулся, сделался невесел, в кают-компании предпочитал не показываться и почти все время проводил в своей каюте, разделяя общество лишь с шустовским коньяком.
Буфетчик «Нижнего Новгорода», доставляя князю очередную бутылку, не раз возможно деликатно доносил капитану и старшему помощнику о неладностях Шаховского:
– Верите ли, ваше высокоблагородие – захожу в каюту, а оне в слезах этикетку коньячную целуют – там, где портрет фабриканта Шустова. И в голос просют: Господи, всемилостивый, не оставь раба своего! – буфетчик размашисто крестился и склонялся к уху капитана. – Фабриканта Шустова с небожителем в пьяном затемнении его светлость путают!
А князь, никогда не отличавшийся набожностью, действительно часто вспоминал о Боге. Просил: подскажи, вразуми, научи – что делать-то? Но небеса молчали.
Не находил ответа его сиятельство, как уже знают читатели, и на дне множества бутылок. Заменить Лозовского было некем. Во время стоянки «Нижнего Новгорода» во Владивостоке князь на сутки съехал на берег и втайне от экипажа отчаянно выспрашивал всех и каждого о наличии в этом удаленном форпосте какого ни есть горного инженера, сведущего в горном деле. В Купеческом собрании ему указали было на некоего типа, щеголявшего в фуражке Горного ведомства, однако ставший осторожным князь навел о «кандидате» тщательные справки и выяснил, что в тоннельном деле тип понимал еще меньше Лозовского. Что же касается фуражки, то сия «инженером» была попросту выиграна в карты.
Таким образом, последняя попытка князя найти нужного человека на окраине материковской России провалилась.
Потом «Нижний Новгород» прибыл в Корсаков, и Шаховскому доставили на судно целую кипу депеш и донесений. В одной из них было сообщено о трагической смерти горного инженера Лозовского, последовавшей «при невыясненных обстоятельствах». Между тем до открытия тоннеля, дату которого Шаховской заблаговременно озаботился сообщить в Петербург, оставалось ровно две недели…
В каюте первого класса, занимаемой его светлостью, дух стоял прямо-таки трактирный. Князь принял Стронского с пьяной настороженной подозрительностью.
– Что, милостивый государь? Явились, чтобы успеть забить в крышку моего гроба последние гвозди? Вы, господин Стронский, с самого начала нашего знакомства искали случая досадить мне, уязвить – и вот дождались! Милости прошу! Язвите! Топчите! Ваш час настал!
– Прекратите, ваша светлость! Извините, но вы просто пьяны!
– А-а, какая разница! – махнул рукой князь. – Пьян ли, трезв… Все едино! Кстати, не составите компанию? По единой рюмахе, а?
– Сергей Николаевич, я не пить сюда пришел, а спасать вас. Если вы, конечно, еще желаете спастись. Может, я что-то путаю, и ваше положение вовсе не трагическое? Тогда извините…
– Вы?! Спасать? Меня? – Шаховской истерично хохотнул, однако тут же стер с лица веселость. – Ваше глумление, господин старший помощник, право, заходит слишком далеко!
– Я не шучу, ваша светлость. К тому же признаюсь: если бы речь шла только о вашем спасении, то вряд ли этот наш разговор состоялся бы вообще. Однако, протянув вам руку помощи, я надеюсь сделать доброе дело для человека, которому симпатизирую. Симпатизирую – и, увы! – лишен возможности помочь иначе.
– Н-ничего, решительно ничего не понимаю! – затряс головой Шаховской. – Сплошные загадки, интр-р-риги, мистификация! Извольте выражаться яснее, сударь!
Князь снова потянулся за бутылкой, однако Стронский проворно сделал шаг вперед и загородил дорогу.
– И еще два условия! – предупреждая взрыв возмущения, быстро произнес Стронский. – Первое: предваряя свое предложение и с вашего дозволения, я тотчас зову вестового, и приказываю принести сюда лед, кувшин с холодной водой и лохань. С помощью матроса ваше сиятельство приводит себя в порядок и обретает, таким образом, способность ясного мышления. Второе – вы дадите мне слово, что до высадки в Дуэ к бутылке более не притронетесь. Принимаете мои условия, князь? Ежели да, то сразу после этого я укажу вам путь спасения. Если вы не принимаете, я поворачиваюсь и ухожу! Решайте, ваша светлость!
– Но позвольте! – забормотал князь. – Позвольте, каким образом вы можете помочь мне? Вы – мне!
– Время идет, князь! У меня, поверьте, множество дел, а я стою тут и уговариваю вас, взрослого человека, дворянина, в конце концов! Решайтесь: вестовой надежен, никому ничего не разболтает – хотя ваше гусарство последних недель для всего экипажа тайной не является. Кстати: если мой план спасения не будет вам угоден, то тогда пейте свой коньяк – на здоровье или во вред себе. Итак? Ваше решение?
– Но хоть намекните, Роман Александрович! – взмолился князь. – Хоть пол-слова!
– Пока не приведете себя в порядок – я замолкаю…
– Черт с вами, – махнул рукой Шаховской. – Согласен! Зовите вашего вестового, боцмана, авральную команду – хоть черта с копытами!
Через полчаса заметно посвежевший тюремный начальник, продолжая держать на затылке пузырь со льдом, истово внимал выкладкам Стронского. Речь старшего помощника, впрочем, была короткой. Когда он закончил, сиятельный собеседник порывисто схватил Стронского за обе руки: