Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга вторая (страница 54)
– Стало быть, жандармский агент намеревался убить кого-то из наших арестантов, – протянул вслух Кази. – А иначе – зачем ему сводить знакомство с местным немцем, известным в Сингапуре тем, что он встречает все пароходы с каторжанами и общается с ними, гостинцами одаривает? И при этом, заметьте, батенька, не вызывает ни малейшего подозрения у экипажей и караульных команд! Ведь если бы сей агент намеревался расправиться с кем-то из экипажа либо из пассажиров «Нижнего Новгорода» – немец этот был бы ему совершенно не нужен! Нам ведь в портах визиты делают и чиновники разные по своим должностным обязательствам, и просто любопытствующая публика. Пассажирами вот просятся к нам – и все попадают на «Нижний» без препятствий… Я верно рассуждаю, батенька?
– Так точно, господин капитан! – кивнул Стронский. – И я пришел к тем же выводам. Но еще одна нестыковочка имеется, Сергей Ильич! Жандармский корпус, как известно, является полицией политического свойства. Уголовными преступниками они не занимаются, и никогда не занимались – а из политических у нас, согласно статейных списков и сопроводительных бумаг, всякая мелочь, извините, перевозится этим сплавом. Можно, конечно, еще раз их бумаги поглядеть… Но я совершенно убежден, Сергей Ильич, что среди наших политических арестантов фигурантов, достойных столь дерзкой, опасной, далекой от России и весьма затратной, смею предположить, карательной акции всесильного Жандармского корпуса, просто нет! Хотя…
– Что же вы замолчали, батенька? – подался вперед капитан.
– Разве что арестант Жиляков представлял для Корпуса определенный интерес, – протянул Стронский. – Если изволите помнить, господин капитан, это один из тех арестантов, которых мы схоронили в Красном море – ну после аварии в машинном отделении, помните? Из благородных, бывший офицер, полковник в отставке. Так вот, он, строго говоря, был из политических, однако еще в пересыльной тюрьме добровольно попросил перевести его к уголовникам. А осужден он был, я прекрасно помню, за убийство какого-то жандармского чина. Хотя то убийство было определено политическим, полагаю, по чисто формальным признакам. А на самом деле – из мести за случайную гибель сына Жилякова.
– Но ведь старик же умер в море, не выдержав тягот пути!
– Да, но жандармы-то не могли этого знать, Сергей Ильич!
– Хм, – задумался Кази. – Мистика и казуистика! Сомневаюсь я, батенька, в ваших умопостроениях. Не шефа жандармов ваш Жиляков убил, я полагаю! И не члена царствующего – Боже нас от этого упаси! – дома. Я бы знал, коли так было. Чтобы из мести за гибель какого-то рядового чина Жандармский корпус этакую карательную экспедицию через полсвета снарядил? Окститесь, батенька, не поверю никогда!
– Воля ваша! – вздохнул Стронский. – Я и сам эту свою версию, признаться, всерьез не принимаю – так ведь больше просто не на кого и подумать!
– Ну а раз не на кого думать, то и думать нечего! – Кази решительно прихлопнул ладонью по столу, словно ставя в разговоре точку. – Наплюйте, батенька, и выбросите эти глупые загадки из головы. У нас, слава богу, и своих задачек хватает. С британцем-полицейским, я полагаю, вы по-доброму расстались? Надеюсь, вы вместе с багажом нашего убиенного соотечественника не приняли от него для передачи властям во Владивосток взрывчатку и прочие эти мерзости из арсенала нигилистов?
Стронский криво усмехнулся:
– Да он, Сергей Ильич, и не предлагал. Бумаги, личные вещи, одежда, черепки какие-то доисторические. Ах, да – еще письменный настольный прибор. Тяжеленный! И для чего этот Власов-Мюллер его с собой через десять морей волок – непонятно! Забавная, конечно, вещица – из бронзы, между прочим.
– Может, антиквариат?
– Вряд ли, Сергей Ильич! Вряд ли – бронза совсем не потемнела от времени, а следов чистки на чернильницах и ручках нет. Да и сама отливка какая-то небрежная, заусенцы кое-где попадаются – вряд ли это работа настоящего мастера. Те марку берегут, такую небрежность не допускают… Не хотите ли взглянуть?
– Нет уж, батенька, увольте-с! – капитан встал, показывая, что разговор окончен. – Увольте! Вы приняли все по описи – вы и храните у себя, до передачи русским властям во Владивостоке. И хватит об этом! Что у нас с бункеровкой? С пресной водой?
– К семи утра никак не поспеваем, Сергей Ильич! – развел руками Стронский. – Вода в потребных количествах уже на борту, а вот уголька на портовых складах у них маловато оказалось, ждем-с еще одного торговца. Так что, имея в виду прилив, не раньше полудня выйдем.
– Ну сие беда невеликая, – махнул рукой Кази. – Нагоним отставание, путь не близкий. А вы, Роман Александрович, все же пойдите отдохните после ваших «застольных стараний».
– С этим всегда успеется, Сергей Ильич! – бодро встряхнул головой Стронский. – Сами изволите говорить – путь неблизкий! А у меня тут, кстати, и мыслишка появилась: не навестить ли мне здешнего немчика, Ганса этого?
– Помилуйте – это еще зачем? Как я понял из объяснений полисмена, наш убитый соотечественник добраться до него не успел…
– Это полисмен утверждает, что не успел! – многозначительно пошевелил бровями Стронский. – А как на самом деле было – Бог знает! Дозвольте провести небольшую разведку, господин капитан! Любопытство, знаете ли, разбирает. Да и все одно до полудня стоять будем тут.
– Идите, коли любопытно! – пожал плечами Кази. – Только, прошу, поосторожнее, там, Роман Александрович!
Человек, которого называли Сумасшедшим Гансом, проснулся в свое обычное время и звякнул серебряным колокольчиком в виде причудливой рыбки. Не успел стихнуть мелодичный звон, как внутренняя дверь спальни, обтянутая желтоватым пергаментом, отодвинулась, пропуская слугу с маленьким подносом, на котором красовалась миниатюрная, не более половины гусиного яйца, чашка чаю. Поставив подношение на край резного столика у кровати, слуга склонился в поклоне, отошел к раздвижной двери и замер в ожидании дальнейших распоряжений.
Накинув халат, Сумасшедший Ганс с наслаждением, очень мелкими глотками, выпил свой утренний чай, сунул ноги в шлепанцы и направился мимо пребывающего в неподвижности слуги-китайца в сад.
Утренняя прогулка по саду была традиционным утренним ритуалом хозяина поместья на окраине Сингапура. Гансу уже минуло пятьдесят лет, однако шаги его были упруги, а походка никак не походила на возрастную. Пройдя несколькими извилистыми дорожками, усыпанными дробленым белоснежным ракушечником, Ганс приветливо кивнул садовникам-китайцам, торопливо склонившимся при его приближении, и на несколько минут присел на скамейку, сделанную из куска исполинского ствола заморского дерева. Концы ствола, уходящие в землю, покрывал бурый мох, а на снятой середине были разбросаны небольшие подушки. Здесь Ганс обычно делал дыхательные упражнения, после чего следовал завтрак.
Завтрак… Ганс слегка нахмурился, представив себе традиционный китайский завтрак: рис, паровые и кунжутные хлебцы, сладкое соевое молоко, в которое окунают жареные кусочки хлеба. Но ведь он же европеец, черт подери! Вспоминая об этом, Ганс порой распоряжался позвать уличных торговцев, которые продают различные горячие закуски, жареные во фритюре. Обычно это были рисовые клецки, жареные блины, булочки с мясной начинкой, лапша и супы. И все равно ему часто хотелось чего-нибудь европейского – например, большой, подрумяненный на углях кусок истекающего жиром мяса. Но такое следовало всегда заказывать повару заранее. Не ждать же теперь, пока проворные китайцы раздобудут ему свежего мяса! Слегка нахмурившись от того, что нынешнее его желание несбыточно, Ганс слегка хлопнул в ладоши.
Не прошло и минуты, как перед ним возник слуга. Словно материализовавшись из воздуха, повар в белоснежном колпаке и фартуке, надетом на традиционную китайскую одежду.
– Ваш завтрак готов, господин Лян, – повар сломался в глубоком поклоне. – Где вы прикажете нынче накрыть стол? В саду или в доме?
Ганс внимательно поглядел в лицо разогнувшегося повара:
– Пожалуй, в столовой. Но в чем дело, Люй? – он покосился на повара. – Ты расстроен! Неужели ты нынче пережёг кунжутные хлебцы?
– У вас нынче не кунжутные хлебцы, господин! – с оттенком неодобрительности ответил повар. – Следуя указаниям вашего Провидца, я приготовил для вас европейское блюдо. Жареное мясо…
– Жареное мясо? – живо переспросил Ганс. – Но откуда ты… То есть, как он сумел узнать о моих тайных желаниях?
– Сие мне неведомо, господин, – снова сломался в поклоне повар. – Ваш Провидец еще вчера велел мне раздобыть парное мясо молодой телки, замариновать его на ночь и утром поджарить на углях…
– Хорошо, Люй, Провидец и ты не ошиблись, – широко улыбнулся Ганс. – Сегодня я с удовольствием отведаю мясо на углях… И впредь не рекомендую сомневаться в словах Провидца! Кстати, я хотел бы нынче разделить свой завтрак с ним…
– Он ожидает вас в столовой, господин…
Прожив всю жизнь в Сингапуре, как и его предки, Ганс не мог не впитать многих китайских обыкновений. От прадеда ему досталась глубоко почитаемая «Книга перемен», называемая здесь «Идзин». Копии этих книг можно было найти в лачуге самого бедного китайца. Считается, что владение книгой приносит удачу. И это было не суеверием. Ведь только тот, кому доступна истинная мудрость, может считать себя счастливым. Эта уникальное произведение, имеющее все права на первое место в китайской классической литературе, гораздо старше прочих распространенных в этой стране книг мудрости, а по времени своего составления вообще может считаться древнейшей книгой мира.