Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга вторая (страница 39)
– Понял, ваш-бродь. А отчего поломалось-то?
– Ф-фу, ну ты и дотошный, дядя! Всякая механика нет-нет, да и ломается. Вот ты, к примеру, до приговора чем раньше занимался?
– Извозом, при лошадях состоял, ваш-бродь.
– И что – телега твоя никогда не ломалась?
– Как не ломаться – известное дело, ломалась. То сбрую чинишь, то колесо.
– Ну вот, видишь? Такая простая вещь, как телега – и та ломается. А тут этакая громадина, пароход.
– Дык я же не о том, ваш-бродь, спросил тебя. Я интересуюсь – почему твоя механизьма сломалась? Телега-то – и то по разным причинам ломается. Бывает, не доглядит возчик, ежели ленив или вино трескать любит. А, быват, и само по себе – от грязи непролазной, али, скажем, от камня на дороге. А тута, в море-окияне, ни камней, ни грязи нету – стало быть, от людского недосмотра беда стряслась, ваш-бродь? Так ведь?
– Кругом ты неправ, дядя, – усмехнулся старпом. – И в море камни на пути корабля попадаются. И неожиданностей много. А море, как и всякое серьезное дело, небрежности не прощает. А что до нынешней аварии, то насчет людского недосмотра ты, дядя, с обвинениями поспешил! То есть я не хочу утверждать, что такого на «Нижнем Новгороде» нет и быть не может. Может, и бывает… Вот починим машину – и будем разбираться. А сейчас не время, дядя! Людей сейчас спасать надо. Вас вот, например, горемычных. Или, – Стронский прищурился, склонил голову к левому плечу, – или правильнее, по-твоему, будет аварийную команду из машинного отделения отозвать и начать следствие по поиску виноватых?
– Господь с тобой, ваш-бродь! Пущай уж матросики стараются, дай им Бог сил. Я так просто спросил, из антиресу…
– Господин старший помощник капитана! – обратился через головы окруживших Стронского каторжников Ландсберг. – Позвольте обратить ваше внимание на моего товарища, Жилякова. Надо бы его наверх отправить, задыхается он. Он стар и болен, господин старший помощник…
– Давайте посмотрим на вашего товарища, – согласился старпом. – Где он? Позвольте мне пройти, господа…
Едва бросив взгляд на Жилякова, Стронский понял, что его дело плохо. Кивнув Ландсбергу, он приподнялся на носках, высматривая доктора.
Пока старший помощник капитана Стронский успокаивал обитателей тюремного трюма, судовой доктор Иванов, с опаской спустившись в трюм, обосновался все же в коридоре, под охраной дюжих матросов-санитаров. Он прочно утвердил на вытребованном сверху раскладном стуле свое седалище, и судя по всему, вставать с него не собирался. Он глядел прямо перед собой, и на арестантов даже не взглянул. Двум матросам-санитарам, откомандированным в его распоряжение, велено было стоять по бокам и чуть сзади, и с места, без особого на то распоряжения, боже упаси двинуться.
Доктора переполняли страх и бешенство. Для себя он не видел никаких оснований находиться в тюремном трюме – душном, вонючем, а главное – крайне опасном – но был вынужден исполнять приказание капитана. Ненависть к капитану Кази была по силе сравнима лишь со страхом, который Александр Венедиктович Иванов испытывал здесь ежесекундно. Струйки холодного пота, беря начало на лбу и за ушами доктора, давно уже насквозь промочили всю спину сорочки и даже верхнюю часть брюк. Успокаивало его только близость дюжих матросов. С нескрываемым удовольствием и облегчением Александр Венедиктович без конца повторял про себя, что за все время каторжного рейса ни разу не позволил себе прежних, привычных ему выходок по отношению к собранному здесь отребью. И не успел, стало быть, заслужить ответную ненависть здешних арестантов, которая раньше даже забавляла его во время службы в разных тюрьмах юга России.
На Стронского, чья белоснежная сорочка то и дело мелькала в недрах трюма, среди бледных и заросших арестантов, доктор старался и вовсе не смотреть, искренне полагая его поведение ненужной бравадой и никчемным либеральничаем, старанием выслужиться перед капитаном.
Сверху продолжали спускать дополнительные бачки с питьевой водой, и доктор Иванов злобно зашипел на матроса-санитара, двинувшегося было помочь в приемке тяжелых посудин.
– Стой, где тебе велено, негодяй! Кому было сказано – без моего приказа ни шагу от меня! Линьков боцманских захотел, подлец? Так я распоряжусь, ты меня знаешь…
– Напрасно вы, ваш-бродь, господин дохтор, каторжных опасаетесь, – наивно попытался успокоить Иванова санитар. – Арестанты у нас, слава Богу, смирные. Да и не до вас им чичас, нешто не видите? Опять-таки, ваш-бродь, дохтура им и вовсе ни к чему забижать, оне ж понимают…
– Замолчи, негодяй! Учить меня?! – так же тихо зашипел доктор, стараясь не привлекать выговором ничьего внимания. – Стой и молчи, знай свое дело! Ишь, умный тут выискался…
Доктор достал из кармана обширный платок и вытер залитое потом лицо, попытался протереть этим же запотевшие стеклышки пенсне. Однако усилия его были тщетны: платок был насквозь мокр, и пенсне осталось малопригодным для зрения. Тем не менее доктор отработанным движением водрузил его на мясистый нос и снова замер в неподвижности, отчаянно желая, чтобы все его мучения побыстрее кончились.
– Доктор! – крикнул Стронский. – Господин Иванов, извольте освидетельствовать больного! Санитары, сюда!
Иванов привстал со стула, но тут же уселся поудобнее и махнул двум матросам-санитарам:
– Ступайте к старшему помощнику, – ворчливо распорядился он. – Ежели что – тащите больного сюда. Да фонарь! Фонарь, дубина, один оставь!
Однако Ландсберг запретил матросам брать Жилякова за руки – ноги, как они намеревались. Обращаясь к Стронскому, он вежливо потребовал носилки.
– Что ж вы, братцы, без носилок-то? – выговорил Стронский матросам. – Несите сюда носилки живее.
– Так что доктор насчет носилок не распорядился, – развел руками санитар постарше. – Я-то спрашивал его благородие, а оне меня обругать изволили только.
– Давайте, давайте сюда носилки! – поторопил Стиронский. – И передайте там, наверху, боцману – пусть поставит четырех молодцов у люка, вытаскивать больного!
– А куда его, ваш-бродь, наверху девать? – поинтересовался санитар. – Часового прикажете рядом поставить?
– Господь с тобой, братец! – удивился Стронский. – Какого часового? Ты что – не видишь, что старичок в забытье? Присматривать за теми, кого наверх подавать будем, надобно, но только с медицинской точки зрения. Куда они с корабля-то денутся, братец?
– Известно, с корабля одна дорога! – шмыгнул носом санитар. – В парусину – и на вечную побывку, к морскому царю.
– Не каркай, братец! Не каркай, – Стронский повернулся к Ландсбергу. – Господин Ландсберг, если не ошибаюсь?
– Так точно, господин старший помощник капитана.
– За товарищем своим доселе вы ухаживали?
– Так точно…
– Как бывший офицер… э… И вообще, как человек образованный, Ландсберг, полагаю, вы не откажетесь помочь вашему товарищу и наверху? И не только ему, скорее всего. Доктор у нас один, и заниматься больными будет тут, внизу. А вы, Ландсберг, там побудьте, хорошо? Наверняка еще кого-нибудь поднимать придется. Ну воды им подать, или позвать в экстренном случае доктора…
– Разумеется, господин старший помощник капитана, – Ландсберг склонил в поклоне голову.
– Спасибо, голубчик. Я сейчас распоряжусь, чтобы вам бросили трап – сумеете подняться?
– Думаю, что да, – чуть улыбнулся Ландсберг.
– Г-м… Надеюсь на вашу порядочность, Ландсберг! Ввиду, так сказать, недопущения всяких беспорядков.
– Не извольте беспокоиться, ваше благородие. Попыток побега и поднятия бунта не будет, господин старший помощник капитана!
– Ну, вы и сказанули: бунта! Впрочем, спасибо! Ну, господа, пока у нас все в порядке? Сознания больше никто не потерял? Держитесь, братцы!
Арестантов, своих бесправных пациентов, доктор Иванов панически боялся с первых дней службы по линии тюремного управления. Боялся и ненавидел одновременно, не упуская ни единой возможности при случае сотворить отбывающим наказание преступникам любую гадость. Разумеется, гадость должна была всегда быть абсолютно безопасной для самого доктора Иванова. Сознательно причиняя какому-либо несчастному боль, огорчение или страдания, Александр Венедиктович всегда просчитывал даже отдаленные возможности расплаты за свою подлость. И если приходил к выводу, что таковая возможность существует, искал менее опасную для себя безответную жертву.
Нельзя сказать, чтобы Александру Венедиктовичу были совершенно чужды минуты раскаяния в содеянной им очередной подлости. Иной раз, воочию видя результаты своих усилий или даже представляя себе их мысленно, доктор Иванов не только злорадно хихикал и довольно потирал руки, но и ощущал хоть и мимолетный, но весьма болезненный укол совести. Но тут же успокаивал себя тем, что боль и страдания причинены им не просто человеку. А плохому человеку, который своим преступлением уже доставил кому-то горе и боль.
Александра Венедиктовича совершенно не трогало то обстоятельство, что в силу особенности человеческой природы большинство жертв преступных посягательств не таили зла на своих обидчиков. Более того: доктора искренне поражало то, что кружки для пожертвований, издавна украшавшие ворота большинства российских тюрем и острогов, обычно быстро наполняются сердобольными подаяниями. А по большим праздникам продуктов и подношений арестантам бывало столь много, что тюрьмы едва ли не поголовно маялись животами, а тюремщики, бранясь, вывозили на городские свалки целые телеги протухшей рыбы, птицы, черствого и заплесневелого хлеба и даже мясо – то, что ни арестанты, ни конвойные команды просто не могли, не успевали съесть.