Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга вторая (страница 18)

Очевидным было и то, что в одиночку никто из тюремщиков или караульных солдат помогать майданщику просто не смог бы: слишком узки и тесны были тюремные коридоры, где каждый был у всех на виду.

Размышления Ландсберга прервал выкрик просунувшегося в дверь камеры надзирателя: осужденного Ландсберга снова требовал к себе начальник тюрьмы господин Ерофеев!

Догадываясь о причинах вызова, Карл Ландсберг невесело хмыкнул, соскочил с нар и пошел впереди надзирателя по тюремным коридорам и лестницам, сцепив, как и предписывалось тюремным уставом, руки за спиной.

Ерофеев был занят: сердито распекал за что-то старшего надзирателя. Однако, увидев за дверью высокую фигуру Ландсберга, махнул на надзирателя рукой и велел арестанту заходить.

– Ну-с, господин Ландсберг! – Ерофеев выбрался из-за стола и подошел к арестанту совсем близко, остановился буквально в одном шаге, раскачиваясь с носка на пятку и сцепив, подобно ему, руки за спиной. – Ну-с, господин Ландсберг, вы, разумеется в курсе относительно последней новости, которую мне строжайше предписано держать в тайне до последнего момента. И о которой знает уже, не сомневаюсь, вся тюрьма?

– Шила в мешке не утаишь, господин начальник, – пожал плечами Карл.

– Да-да, разумеется! – Ерофеев склонил голову к левому плечу и прищурился. – Полагаю, что вы догадываетесь и о причинах моего вызова, Ландсберг, не так ли?

– Думаю, что догадываюсь, господин начальник…

– И что же вы мне скажете? Не передумали насчет моего предложения остаться при пересылке в качестве внештатного инженера-строителя? Если передумали, то сегодня еще не поздно сказать об этом, Ландсберг!

– Не передумал, господин начальник! Пусть все будет как будет…

– Напрасно, напрасно, Ландсберг! Я уважаю целеустремленных людей, но ваш случай особый! – начальник продолжал раскачиваться с носка на пятку. – Позволю себе напомнить вам еще раз, Ландсберг: на каторге вам придется особенно тяжело… Впрочем, отчего же мы стоим? Присядем! Прошу вас! – Ерохин широким жестом указал на кожаный массивный диван, занимающий чуть ли не четверть кабинета.

– Не угодно ли? – начальник, хмыкнув, похлопал по туго обтянутой спинке дивана. – С широкого губернаторского плеча сия диванная меблировка, Ландсберг! И, строго говоря, диван этот тоже может быть записан в ваш актив! Ибо наш губернатор распорядился насчет вспомоществования тюрьме от города после того, как посетил нашу «обитель» и убедился, что я не намерен ябедничать либо давать ход той злополучной его резолюции… Г-м, да… Впрочем, я отвлекся. Не хочу вас пугать, Ландсберг, но вы пока просто не представляете себе, с чем и с кем вам придется столкнуться на Сахалине! Слава Создателю, я там тоже не был, и, надеюсь, не попаду никогда. Но и того, что я слышал, вполне хватает для самых мрачных предположений относительно вас!

– Простите, господин начальник – но все неизвестное, что часто пугает людей, при соприкосновении часто оказывается вовсе не таким уж и страшным. А то и вовсе – досужей выдумкой людей с богатым воображением! – слегка улыбнулся арестант.

– Это не более чем философствование, Ландсберг! А вот я в разное время встречался с двумя чиновниками тюремного ведомства, хорошо знающими этот проклятый остров. С одним – во время отпуска, на водах в Швейцарии, с другим – на Европейском тюремном конгрессе. Оба – отъявленные пьяницы. Один, с кем я неосторожно сел играть в карты, оказался еще и шулером! А если верить хотя бы половине их пьяных россказней, то Сахалин оскотинивает не только каторжан! Ландсберг, Ландсберг, не совершайте глупость! Вы не в ладах с иванами – но, поверьте, те, с кем вы не ладили до сих пор – сущие агнцы по сравнению с отпетой сволочью, собранной на сахалинской каторге! Зная ваш нрав, я наперед могу сказать, что не сойдетесь вы там и с тюремной администрацией! Ибо Сахалин не любит умных и добрых людей – он признает только законы стаи! Мне жаль, искренне жаль вас, Ландсберг!

– Благодарю вас и за добрые слова, и за вашу заботу, господин начальник! Право, мне даже неудобно – но мое решение неизменно.

– Понимаю, – вздохнул Ерофеев. – Я признаю ваше право на ошибку. В сущности, я мог бы настоять на своем не силой убеждения, а вверенной мне властью, Ландсберг! Знаете ли, я ведь уже отправил начальству доклад о состоянии здания здешней пересыльной тюрьмы. И присовокупил всеподданнейшее прошение оставить при себе подходящего по своему образованию и нраву арестанта в качестве инженера. Более того – получена резолюция высокого начальства, и решение этого вопроса оставлено на мое усмотрение, Ландсберг! Фактически – это мой карт-бланш! Ежели захочу – и останетесь здесь, хотите этого или нет!

– Зная вас как порядочного человека, я не верю, что вы воспользуетесь этим карт-бланшем, господин начальник. Арестант – и без того существо бесправное. Оставьте, прошу, мне свободу выбора хоть в этом. Свободу распорядиться своей судьбой…

Ерофеев помолчал, вздохнул, и, наконец, энергично хлопнул ладонями по коленям, как бы ставя в разговоре точку. Поднялись с дивана начальник тюрьмы и арестант практически одновременно.

– Ну, что ж, – Ерофеев пересек кабинет, вернулся за свой стол. – Прощайте, Ландсберг! Я по-прежнему убежден, что вы делаете ошибку – и тут я ничего поделать не могу. Страшную ошибку! Но… Храни вас Бог! Прощайте.

Дождавшись, когда интерес сокамерников по поводу неожиданного вызова арестанта к начальнику иссякнет, Ландсберг поймал взглядом Ахметку, мигнул майданщику, и они уединились, насколько это было возможно в набитой людьми камере.

Если хитрый татарин Ахметка и удивился вниманию со стороны Барина, то виду не подал. Сунув руки в рукава арестантского халата и чуть наклонив голову, он показал, что готов выслушать все, что ему скажут. Ландсберг изложил дело – желание старого полковника непременно попасть в этап на Сахалин и его опасения быть забракованным по возрасту. Не может ли он, Ахметка, помочь?

Ахметка опять же не высказал своего удивления, хотя про себя подумал, что старик определенно спятил. Сам Ахметка ни на какой Сахалин, естественно, не собирался. С самого утра, когда знакомый надзиратель шепнул ему про подготовку этапа, он срочно принял меры к тому, чтобы доктор его забраковал. «Мастырка», сделанная им сразу же, была довольно болезненной, однако внезапно появившиеся язвы на ногах и груди выглядели совсем как настоящие, и часа через два – три должны были вполне натурально загноиться. Ахметка проделывал подобное не раз и не считал болезненные ощущения от накладывания на тело раскаленных медных пятаков, последующее сдирание пузырей и натирание ран растертым табаком чересчур дорогой платой за «откуп» от страшного Сахалина. Но вот чтобы человек сам просился туда?..

О причинах столь необычного желания Жилякова расспрашивать Ахметка не стал: раз Барин не объяснил, значит, и не скажет. Да и какое ему, Ахметке, дело? Он покачал головой:

– Трудный дело, Барин. Аскер ведь совсем старый, да? Сколько ему?

– Пятьдесят девять. Почти…

– Трудный дело, – повторил майданщик. – Дорого стоить будет старому аскеру. У него есть деньги?

– Сколько? – потребовал Ландсберг. – Только чтобы наверняка, без обмана! Ты ведь меня знаешь, Ахметка: обманешь – пополам сломаю!

– Не пугай, Барин! Ахметка старый, его много кто пугал, однако до сих пор живой Ахметка! И слово держать умеет: если возьмусь – уйдет старый аскер на Сахалин. Пятьдесят «желтяков» – такой мой цена!

– С ума сошел? Двадцать полуимпериалов! – отрезал Ландсберг.

– Мало! – покачал головой Ахметка. – Мне с писарем из канцелярии говорить надо – чтобы он в бумагах у старого аскера возраст мал-мала подчистил. Писарь дешево не возьмет. Морда у старый аскер исправлять надо, морщины убирать, седой волос красить, лекарство покупать – чтобы глаз блестел и кожа розовый был. Мало!

– Тридцать, и конец разговору! – Ландсберг вынул завернутый в тряпицу перстень полковника, развернул и подал Ахметке. – Смотри! Любой ювелир даст за эту вещь в десять раз дороже, даже самый скупой. Так что сделаем так: я даю тебе перстень, а ты устраиваешь дело с полковником и возвращаешь мне двадцать полуимпериалов. «Желтяков», по-вашему. Идет?

Ахметка внимательно осмотрел перстень. На воле он, помимо всего прочего, промышлял скупкой краденого и немного разбирался в драгоценных камнях. Ландсберг явно ошибся: камень стоил еще дороже, чем он определил. Но Ахметка был тертый калач, и решил торговаться дальше.

– В тюрьма ювелира нет, Барин, сам знаешь. А Ахметка старый, темный человек. Откуда мне знать цену камня? Откуда я знай, что он настоящий? Давай перстень, баш на баш – и дело с концом!

Ландсберг решительно забрал изумруд и повернулся, чтобы уходить. Бросил через плечо:

– Не хочешь, дурак, нажиться – сам все сделаю! Думаешь, не смогу?

Ахметка был уверен, что Барин сможет. Он махнул рукой и предложил свою последнюю цену перстня: этап для полковника и десять золотых полуимпериалов он возвращает. Поминая аллаха, он поклялся, что это последняя его уступка!

Ударили по рукам. Ахметка принялся тут же колотить в дверь, просясь к доктору, а Ландсберг, предусмотрительно оставив перстень у себя, поспешил порадовать старого полковника. Сам он, разумеется, рад не был. Считая затею Жилякова авантюрой, он серьезно сомневался в том, что тот выдержит и длительное морское путешествие, и полную тягот жизнь на каторжном острове.