Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга третья (страница 69)

— Благодарю, сударь. Чашку чаю, если можно…

Ландсберг шевельнул бровью в сторону официанта, стоявшего в готовности услужить чуть поодаль, и тот с поклоном немедленно исчез.

— Господин коммерсант, я позволила себе явиться к вам без приглашения. И только потому, что получила некие известия из Италии. Я ясно дала понять вам во время нашей последней встречи, сударь, что ваше предложение не является для меня приемлемым. И тем не менее вы позволили себе некоторое самовольство, обязывающее меня явиться к вам для объяснений.

Появившийся официант бесшумно накрыл стол для чаепития и также бесшумно исчез. Ландсберг, спросив взглядом, налил Мешковой чашку чаю, придвинул поближе вазу с печеньем.

— Не угодно ли, сударыня?

— Благодарю вас…

— Видите ли, сударыня, я действительно явился к вам в прошлый раз с неким весьма неожиданным предложением э… коммерческого, если можно так сказать, свойства. Вы его отвергли. Тем не менее, будучи тронут вашим несчастьем и положением вашего супруга, я позволил себе сделать некоторые распоряжения в банке и перевести на счет клиники в Италии скромную сумму из благотворительного фонда, чьим соучредителем я являюсь. Заверяю вас, сударыня, что вас этот мой шаг ни к чему не обязывает. И продиктован единственно чувством сострадания, а также имеющимися у меня полномочиями. Уверяю, что у меня и в мыслях не было нанести вам оскорбление!

— Не лукавьте, господин коммерсант! Я позволила себе навести некоторые справки, и выяснила, что перевод денежных средств в Италию был осуществлен с вашего личного счета. К тому же, благотворительный фонд Сахалина, о котором вы упомянули, имеет несколько иные уставные функции. А перевод, сделанный вами, превышает все возможности этого фонда. Я требую объяснений, сударь!

— Хм… Я же уже сказал вам, госпожа Мешкова, что меня тронуло бедственное положение вашего супруга. Позвольте откровенно: вы небогаты, сударыня. И считаете приемлемым для себя принимать вспомоществование благотворительного фонда Владивостокского общества призрения вдов и сирот. Почему же вы не допускаете мысли о том, что сахалинский купец тоже может быть человечным? Что он может быть искренне тронут вашим положением, вашей трагедией? Я уже говорил вам и повторяю снова: мое пожертвование ни к чему вас не обязывает! Если вам угодно, я могу снестить с попечителями нашего фонда, и вы получите официальную бумагу, подтверждающую и мои полномочия, и одобрение моему душевному порыву!

— Что ж, — вздохнула женщина. — Что ж, мне остается утешаться утверждением господина сочинителя Островского. Одна из его пьес так и названа — «Бедность не порок», если не ошибаюсь… Если ваш порыв искренен, мне остается только смиренно поблагодарить вас за столь щедрый дар. Он покрывает все расходы по содержанию моего супруга в клинике за два года. Благодарю вас, господин коммерсант!

Мешкова встала, вслед за ней немедленно встал и Ландсберг.

— Сударыня, но вы не притронулись даже к чаю! Прошу вас, останьтесь, окажите мне честь!

— Благодарю вас, — помедлив Мешкова снова опустилась на стул, взяла в руку чашку. И тут же, закашлявшись, поставила ее на стол, достала платок.

Ландсберг деликатно отвернулся, но все же успел заметить, что на платке мадам Мешковой остались следы крови.

— Скажите, господин коммерсант… Господин Ландсберг, если не ошибаюсь? Верно? Так вот, скажите мне: ваше столь необычное предложение заменить собой на вашем острове некую женщину… Что это за женщина? И в чем ваш интерес? Он действительно имеет коммерческую подоплеку?

— Интерес этот личный, сударыня. Уверяю вас: я не получу никаких доходов от такой замены — которая, впрочем, теперь уже не состоится! Я ничуть не осуждаю вас за отказ — возможно, на вашем месте я поступил бы так же. А что касается женщины… позвольте мне не отвечать на этот вопрос, сударыня! Наша сделка не состоялась — к чему всё это?

Мешкова помолчала, отхлебнула, наконец, чаю, взяла двумя пальцами печенье. И испытующе поглядела на собеседника:

— Хочу задать вам два вопроса, господин Ландсберг. И получить на них два честных ответа. Поверьте, я сумею отличить искренность от фальши! Вы ответите мне честно?

— Если смогу, сударыня… Спрашивайте!

— Первый вопрос: доставит ли вам неудобства либо неприятности несостоявшаяся сделка? На часть вопроса я уже получила ответ, и вижу, что вы искренни в своем утверждении, что не получите ничего материального в том случае, если найдете замену. А если не найдете?

— Хм… В этом случае, сударыня, я буду иметь некоторые проблемы…

— Лично вы? И только? — допытывалась Мешкова.

— Ну, у меня есть семья, сударыня. Жена и малолетний сын.

— Хорошо. Второй вопрос: вы ведь навели справки о моем здоровье, не отрицайте этого. Скажите — сколько мне осталось жить?

— Я не могу ответить на ваш вопрос, сударыня! Я же не доктор…

— Господин Ландсберг! Я упрямая женщина, и могу, в конце концов, обратиться непосредственно к доктору. Не хочу лукавить — я уже обратилась к нему, и знаю ответ на свой вопрос. Но вы смущены, сударь! Тогда я сформулирую свой вопрос иначе: имело ли для вас значение состояние моего здоровья прежде, чем мне было сделано ваше в высшей степени необычное предложение?

— Да, сударыня, — тут же, не задумываясь, ответил Ландсберг. — Я не сделал бы вам этого предложения, если бы ответ на вопрос о состоянии вашего здоровья был бы иным.

— И вы знали о том, что я не намерена более ехать к своему супругу в Италию?

— Да, сударыня.

— Благодарю за искренние ответы, господин Ландсберг! — Мешкова допила чай и поставила чашку на стол. — Но я же имею право знать — кого я должна заменить на вашем острове? Я не могу играть чью-то роль, не зная — чью! Согласитесь, господин Ландсберг!

— Это уже не имеет никакого значения, сударыня…

— Нет, имеет! Потому что я… Я решила принять ваше предложение, сударь! Мне все равно, кого я должна изображать — вашу любовницу, делового партнера, кого-то еще… Я согласна, даю вам слово! Но имею право знать — кто она?

— Но… Это так неожиданно, госпожа Мешкова! Вы уверены, что ваше решение не скоропалительно?

— Уверена! Говорите!

— Что ж… Но имейте в виду, Вера Дмитриевна — вы позволите себя так называть? Благодарю вас… Так вот: Вера Дмитриевна, после того, как я назову вам эту особу, вы вправе отказаться. У меня не будет к вам претензий, уверяю вас! Но в обмен вы должны пообещать мне, что в случае отказа вы сохраните названное мной имя в тайне! Ибо, случись огласка, неприятности мне и моей семье действительно гарантированы!

— Обещаю вам.

— Хорошо. Особа, которую вы дали предварительное согласие заменить, носит имя Марии Блювштейн. Иначе говоря, речь идет об аферистке с европейской известностью — о Соньке Золотой Ручке.

Мешкова помолчала, задумчиво глядя куда-то вдаль, сквозь собеседника. Потом вздохнула, пожала плечами:

— Что ж… Какая, в сущности, разница? Я похожа на эту особу?

— Есть некоторое внешнее сходство, сударыня. Возраст, рост, сложение…

— Понятно… А когда я умру, господин Ландсберг? — вдруг неожиданно спросила Мешкова. — Меня так и похоронят под именем этой Соньки? Я не желала бы этого! Хотя… Хотя на мою могилу все равно некому приходить, господин Ландсберг!

— Вам рано говорить о скорой смерти, Вера Дмитриевна! Вы вылечитесь, уверяю вас! К тому же, малопочтенная роль Соньки для вас не вечна. При первой возможности, даю вам слово, я помогу вам уехать туда, куда вы захотите…

— Не лгите, господин Ландсберг! От моей болезни лечения не существует. Вы же сами недавно сказали, что не сделали бы мне такого предложения, если бы медицинский прогноз был иным, — проницательно заметила женщина.

— Ну, я…

— Так вот: я скоро умру. Но мне очень не хотелось бы быть похороненной под именем этой особы, господин Ландсберг! Считайте это чем угодно, но сейчас мне это не все равно! В конце концов, я православная, крещенная…

— Если уж вы об этом, то Мария Блювштейн свое новое имя получила при крещении. Она перешла в православие.

— Уже легче, — слабо улыбнулась Мешкова. — Но все равно…

— Если ваша смерть произойдет раньше моей, то я похороню вас под вашим именем. Даю вам слово Ландсберга.

— Этого достаточно, сударь! Но у меня есть к вам еще одна просьба. Или условие — считайте как хотите. Вы уже много сделали для меня и моего супруга, но есть еще сын. Был, вернее… Мой мальчик… Он умер, и кремирован в Италии. Я не перевезла его прах в Россию, поскольку у меня тогда были другие планы. Я полагала, что останусь с супругом и мальчиком до… до конца своих дней. Теперь все изменилось… Короче говоря, нельзя ли организовать доставку урны с прахом моего сына во Владивосток? Это, наверное, дешевле, чем отправка тела, господин Ландсберг. Но себе я не могу позволить даже такие траты…

— Не будем говорить о деньгах, Вера Дмитриевна! — мягко остановил женщину Ландсберг. — Разумеется, я помогу вам.

— Спасибо, господин Ландсберг! Спасибо… Итак, с главным мы решили. Теперь давайте о дне сегодняшнем. Когда мы едем? Будут ли какие-то инструкции для меня?

Ландсберг подумал, прикинул — что и как.

— Поедем мы недельки через полторы — как только подойдет пароход каботажного плавания. Инструкции? Пока, в сущности, никаких. Жить вы будете до… до момента подмены в моем доме. Для любопытных я объявлю вас бонной моего сына, Георгия. Через самое непродолжительное время я куплю для вас билет на пароход до Одессы и объявлю о вашем отъезде. А вместо вас, как вы понимаете, на пароход сядет эта особа. До этого времени вы будете иметь возможность понаблюдать за Сонькой, выучить ее походку, манеру речи, имена ее знакомых. На всякий случай — и ее биографию. Предупреждаю сразу, Вера Дмитриевна: из дома до отъезда Соньки вы выходить не будете. Разве что я буду вывозить вас на свою охотничью заимку, в тайгу. Сахалин, знаете ли, остров маленький. Там каждый человек на виду, особенно — приезжий. Как только Сонька окажется на пароходе с вашими бумагами, вы перейдете жить в ее дом. И с той поры, к сожалению, мы с вами видеться почти не будем.