Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга третья (страница 43)

— Ну-у, кумпаньон, совсем вопросами засыпал! — шутливо поднял руки Михайла. Глаза, однако, серьезными остались, даже печальными. — Отвечаю: не тот Пазульский человек, что б к кому-то симпатиями проникаться. Для него что людишки, что воробьи. Или, лучше сказать, что тараканы. Что трогать тебя не велел — факт. А почему — никто не знает. И не спросишь у него, у Пазульского. Я так мыслю — задумку насчет тебя он какую-то имеет. Дальнюю задумку. А, может, и другое тут…

— Что ж тут может быть другого, Михайла?

— Да я и сам не знаю, — признался тот. — Тут про Пазульского много слухов и баек ходит. А точно никто про него ничего не знает. Откуда, к примеру, он вообче выплыл? Люди говорят — из благородных он, как и ты. Грамоту знает, языки чужие… Словечки иной раз запускает такие ученые, что сразу понятно: на нарах такому не выучишься! В обчем, ты его в голову пока не бери: не велел трогать — и слава богу! Время придет — узнаем, что к чему. А предупреждаю тебя насчет Есаянца и протчей братии вот почему: позовут — пойди. Вежливо говори, через себя переступи! И в глаза им не смотри, как ты умеешь! Схитри: сам, мол, хотел к вам, люди добрые, за дозволением да за советом сходить, да вы опередили. Что от тебя — убудет?

— Ну а ежели наглеть начнут?

— Тут ты сам решай, — развел руками Карпов. — Всё одно, ежели удила закусишь, тебя ни совет добрый, ни страх не остановят. Помни тока, прошу: прежде чем ломать этих варнаков начнешь, о жёнке своей подумай! И обо мне, убогом, тоже не забудь! Пропаду ведь без тебя, Христофорыч! И Ольга Владимировна пропадут! К тому же, мыслю я, в самом скором будущем у тебя, кумпаньон, подопечных-то прибавится, хм…

Ландсберг с подозрением уперся глазами в Карпова:

— Ишь ты, глазастый какой, компанон! — не выдержав, засмеялся он. — Вот старый мерин! Никто пока у Ольги Владимировны живота не углядел, а он узрел!

— На том и стоим, — крякнув довольно, Михайла искоса поглядел на бутылку. — Значит, верный глаз у меня еще? Ну, тады еще в чашечку плесни, за здоровье наследника твоего не выпить грех!

Проводив Карпова, Ландсберг вернулся в мастерскую, надел клеенчатый фартук и почти до вечера продолжал возиться с балясинами для будущего крыльца дома. Когда дешевенькие часы хрипло прокуковали четыре раза, он снял фартук, умылся из лохани с колодезной водой и пошел встречать супругу: в это время она, как правило, заканчивала прием посетительниц и шла домой.

Каторжанского халата Ландсберг больше не носил — опять-таки благодаря Таскину.

Как оказалось, он не забыл и свое обещание — попытаться узаконить в местном обществе ношение Ландсбергом не арестантского халата, а цивильной одежды. Несмотря на перечисление Карла Христофоровича из разряда испытуемых в вольные поселенцы и повышение по службе, унизительное правило ношения прописанной уставом о наказаниях арестантской одежды отменено не было. И, несмотря на персональное разрешение Таскина, чиновники из других канцелярий не единожды останавливали Ландсберга на улице и публично отчитывали его за «дерзость». Диктовалось сие, разумеется, не столько тщанием исполнения служивыми людьми всех уставов и правил, сколько скукой, поголовным пьянством чиновников и их мелочной злонамеренностью причинить неудобства безответному человеку.

Как-то раз Ландсберг, облаченный в арестантский халат, представил начальнику округа на подпись какую-то бумажку и поспешил, по своему обыкновению, удалиться в свой закуток. Не успел он покинуть приемную начальника округа, как двери кабинета шумно распахнулись и возникший в проеме Таскин громогласно, чтобы слышала вся канцелярия, окликнул:

— Господин Ландсберг! Извольте вернуться!

И, стоя в дверях, тут же устроил заведывающему архитектурной частью округа начальственный «разнос»:

— Кажется, я уже высказывал вам, милостивый государь, свое нежелание видеть у себя в канцелярии этот ваш ужасный арестантский халат! Вы, кажется, изволите игнорировать мое указание? Или вашего жалованья не хватает заказать что-нибудь приличное?! Потрудитесь прямо сейчас отправиться к портному, господин Ландсберг! А начальник канцелярии, — Таскин тяжело повернул голову в сторону вскочившего со своего места начальника канцелярии. — А вы, сударь мой, потрудитесь взять на себя труд проследить за выполнением моего распоряжения!

— Но, ваше превосходительство, — нерешительно возразил тот. — Параграф Уложения о наказаниях… э-э… вылетел, простите, номер из головы… В общем, ссыльнокаторжный, не отбывший…

— Что?! — взревел Таскин. — Вы, кажется, смеете возражать мне, сударь?! М-молчать! Господин Ландсберг работает под моим началом и в моей канцелярии! И не писарем, позволю вам напомнить, а исполняет должность заведывающего архитектурно-строительной частью! Да-с! И мне нет дела до каких-то дурацких параграфов, которые вы, милостивый государь, к тому же и не помните! Водки надо меньше пить! Извольте выполнять мои распоряжения! И запомните, любезный: если я увижу господина Ландсберга еще раз в этом халате с тузом на спине — то не его, а вас, господин начальник канцелярии, заодно переодену! И велю пройтись в этой хламиде через весь поселок! Вам понятно?!

— Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство, — побагровевший начальник канцелярии вытянулся в струнку. — Лично прослежу!

— Да уж, будьте настолько любезны!

— Однако, ваше превосходительство, внешний вид э-э… господина Ландсберга в статском может вызвать… непонимание и даже возмущение прочих чинов островной администрации…

— Чушь! — фыркнул Таскин. — К тому же, я не потерплю, чтобы мне тыкали внешним видом моих чиновников. Всех недовольных и непонимающих прошу, впрочем, направлять ко мне! А вы, господин Ландсберг, напоминаю, извольте немедленно отправляться к портному!

Дверь за Таскиным с треском захлопнулась.

Сохраняя сокрушенный вид, а про себя посмеиваясь, Ландсберг с удовольствием подумал, что теперь-то сплетники точно разнесут приказ начальника округа по всем присутствиям острова. И ему можно будет без опаски ходить по поселку в цивильной одежде.

Так оно и произошло.

Выйдя на улицу, Ландсберг не удержался — остановился, чтобы со стороны критически оглядеть свой новый дом. Заготовку леса для него удалось завершить, вопреки ожиданиям, за одну зиму. Островная казна в марте неожиданно отказалась от ожидаемого подряда на строительство новых казарм, и Ландсберг сразу выкупил больше трех десятков кондиционных лиственничных бревен. Это изрядно опустошило его кошелек, однако дело того стоило.

Дом не мог не радовать взгляд — просторный, с большими «несахалинскими» окнами, украшенными резными наличниками, с обширным двором, в котором хватит места и будущей конюшне, и сараям, и лабазам для товара. Поначалу Ландсберг планировал в новом доме и мансарду, однако, по совету Михайлы, с замыслами своими решил пока повременить. Единственная мансарда в Александровском посту была только в резиденции губернатора. Вторая при доме вчерашнего каторжника, а нынче ссыльнопоселенца, неминуемо могла стать своего рода дерзким вызовом чванчивому обществу островной столицы.

— Пятачок бы подстрелить с тебя, ваш-бродь! — раздался за спиной хриплый и ломкий одновременно детский голос.

Ландсберг обернулся: совсем рядом стоял мальчишка-оборванец, босоногий и огромных портках, застегнутых почти у самой шеи. За ухом у «сахалинского гавроша» был заткнут окурок, глаза пьяные… Ландсберг вздохнул: он ежедневно раздавал на улице мелочь местным попрошайкам, однако дети здесь просили не на хлеб: вкус дешевой водки и папирос они на Сахалине познавали прежде, чем вкус молока и сладостей. Им он денег не давал.

— Пятачок, говоришь? Может, лучше хлеба я тебе вынесу?

— Не, мне пятачок. Сам куплю. Ну, дай!

— Денег не дам. На папиросы, а то и на водочку потратишь. Хлеба вынесу, изволь…

— У-у, немец-перец-колбаса! — без особой злости буркнул «гаврош», повернулся на пятке и побрел прочь.

Ландсберг невольно улыбнулся: так дразнили его и в детстве соседские мальчишки, так обзывали парнишку-вольноопредяющего и петербургские босяки. Интересно, как они все угадывали, что он немец?..

Ландсберг по укоренившейся привычке зорко посматривал вперед и по сторонам: нет ли вблизи чиновника либо офицера местного гарнизона, перед которыми он по-прежнему ломал шапку?

Фигуру Ольги Владимировны Ландсберг заметил, как только она появилась из-за угла. Дитятева шла по шатким подгнившим дощатым тротуарам осторожно и одновременно по-женски грациозно, и он невольно залюбовался своей супругой. Беременность Ольги Владимировны пока не была заметна. Лишь осторожная походка выдавала бережливость, с которой та носила свой дарованный природой «груз».

Ландсберг остановился, поджидая Дитятеву.

Глава девятая. Ночной возок

Возок немилосердно трясло — зимник после последнего снегопада был плохо расчищен, а редкие в эту пору проезжие еще не успели сгладить заледенелые бугры и набить полозьями саней приличную колею. Однако пассажиры возка, казалось, не замечали толчков и дремали в неровных отблесках тлеющих древесных углей в камельке, закрепленном на полу. Дремал и возница, лениво пошевеливая время от времени вожжами. Только пес Разбой — крупная гиляцкая лайка — неутомимо перебирал мускулистыми лапами, то следуя за возком, то приотставая от него и постоянно прислушиваясь к звукам ночной тайги.