Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга первая (страница 78)

– Только ты того, дурак! Аккуратнее с заточкой! Зайдешь к нему в камеру нынче же, после отбоя. И ткнешь заточкой вот сюда, гляди! – он показал пальцем. – Не ошибись с местом удара! И глубоко заточку в тело не пихай – не дай бог, убьешь! Или рану опасную нанесешь! Понял? И сразу бегом в свою камеру, пока тебя немчик не поймал и шею не скрутил!

– Не извольте сумневаться! Все как надо исполню, ваше благородие! Хм! А со мной как же будет?

– Как договаривались! На суде свидетель покажет, что ошибся, и тебя не видел. Полетишь на волю сизым голубем! А теперь – пшел отсюда!

Выпроводив арестанта, Судейкин выкурил еще одну папиросу и направился к флигелю смотрителя замка, крутя усы и заранее зловеще усмехаясь, представляя себе потрясенное лицо Сперанского, когда тот увидит письмо Ландсберга, фальшивую резолюцию Александра II и записку Лорис-Меликова!

Неожиданно вернувшегося из карцера Ландсберга дежурные тюремщики отделения встретили недоумевающими взглядами. Переглянулись, дивясь про себя вопиющей непоследовательности смотрителя. То ногами топает, грозит в карцере сгноить за побоище с каторжниками, то неожиданно отпускает…

Карл, не обращая на приставников внимания, добрел до своей камеры, тяжело сел на табурет и замер, бессильно свесив руки и тупо глядя в стену. В голове тяжело ворочались обрывочные мысли.

«Вот ты и дожил, потомок крестоносцев, – думал Карл. Дожил до безжалостного убийства старика с прислугой! До ареста, позорного увольнения в отставку, до суда, лишения дворянства и прав состояния… А нынче таинственный заговорщик считает возможным предложить ему, Ландсбергу, расправиться с государем! Да, император трижды во всем виноват – этот таинственный некто не ошибся. Но он, Ландсберг! Кем станет он, если примет столь ужасное предложение?»

Карл изо всех сил зажмурился и отчаянно помотал головой, отгоняя страшное видение – завалившееся на спину тело и рану на шее, из которой хлестала кровь. И второе тело – несчастная старуха с такой же раной… Он убил Власова и его прислугу в порыве гнева и отчаяния, на мгновение потеряв контроль за разумом. Но как убить живую душу по расчету? Подкараулив человека, поймав его тело на мушку прицела и потянув спусковой крючок?

Видение из Гродненского переулка сменилось другим – песок на губах, слепящее солнце и мчащийся на него хивинец в грязном халате. В руке у противника сверкала сабля, и Карл представлял себе смертоносное жало, которое через мгновенье поразит его плоть… Там, в песках Туркестана, у него не было выбора – или он, или его. Спасая себя, тогда Карл выждал момент и поймал летящего на него врага штыком винтовки. Перекатился на бок, и только тогда взглянул в бородатое лицо хивинца, поймал его тускнеющий взгляд. И отвернулся…

Еще одно видение – мостик через неширокую речушку и спешащая к этому мостику орда врагов. По эту сторону реки – остатки взвода. Солдаты с ужасом глядят на катящуюся на них лаву, а кое-кто в предчувствии неминуемой гибели уже бросил винтовку и закрыл лицо руками. Тогда у Ландсберга тоже не было выбора, и его пальцы не дрожали, соединяя концы электрического взрывателя. Провода, полузасыпанные песком, тянулись к мосту, и когда он заполнился визжащей ордой, мина оглушительно взорвалась. Чудовищная сила взрыва разметала нападавших – а оставшиеся в живых тут же повернулись и торопливо помчались обратно в степь…

Свершил он свой жестокий суд над обидчиками Васи Печонкина и здесь, далеко от песков Туркестана. Вне войны! И это было не в порыве неконтролируемого гнева, не в отчаянии! Неужели кто-то думает, что не дрогнет его рука, когда в прорези прицела появится фигура ничего не подозревающего императора? Или, как его презрительно именовал Калиостро, Алексашки…

Но что потом, после расправы? Бежать вон из России, как предлагает ему таинственный «патриот отечества»? Получить за убийство свои тридцать иудиных серебряников и уехать проматывать их в Европу?

Ландсберг презрительно усмехнулся: триста тысяч! Цена не убийства, а чести! Нет, если судьба наметила ему этот путь, второго суда над цареубийцей она не дождется! Он выстрелит в жертву, а потом застрелится сам!

Дверь камеры за спиной скрипнула, раздался голос:

– Ландсберг, нынче пятница! Изволите помнить?

– Какого черта вам надо? – не оборачиваясь, отозвался Карл.

Приставник огорченно крякнул от такой грубости, но замечания делать не стал.

– Пятница нынче, вам говорят! День посещений лазарета… Сами вы яблочек для вашего прислужника просили принесть!

– Ах да… Гостинчик для Печонкина, – обернувшись, Ландсберг взял из рук приставника узелок. Вдохнул аромат яблоневого сада. – Спасибо, господин начальник! Сколько я вам должен буду?

– За яблочками два рынка обежать пришлось. Привозные! Да вы, небось, и сами запах чуете… Хм… Стало быть, за гостинчик и за беспокойство рупь с полтиной. От семьи оторвал, можно сказать!

– Хорошо, спасибо. Ну, это когда брат приедет, не обессудьте.

– Подождем, – кашлянул приставник. – Повезло вам с карцером, господин Ландсберг! Видать, его превосходительство в ваше положение вошел. Худое место этот карцер наш!

– А когда в лазарет можно будет идти?

– Да хоть сейчас, ваша милость! Или к вечеру – как вам угодно.

Ландсберг подумал, что если сейчас он снова останется один, то просто сойдет с ума от терзающих его мыслей.

– Сей же час угодно, – пробормотал он.

Судейкин привольно развалился в кресле, значительно поглядел на шкапчик. Смотритель понял, суетливо поднес посетителю полную рюмку. Отхлебнув, Судейкин нахмурился:

– На чем это мы с вами разговор давеча прервали, Сперанский? Ах, да, письмо! Расскажите-ка мне, милостивый государь, каким образом вверенный вашему строгому попечению арестант сумел из стен Литовского замка, из-под вашего носа, предерзкое письмо самому государю переправить?

Сперанский едва не сел мимо кресла.

– Какое письмо? – забормотал он. – Какому государю – тьфу, то есть, в каком роде сумел? Н-не понимаю!

– Да еще на гербовой бумаге! – зловеще подлил масла в огонь Судейкин, забавляясь тем обстоятельством, что самолично передал эту самую «царскую» гербовую бумагу через Калиостро. – Да еще и в конверте – из тех, в коих для Его Величества важнейшие письма его адъютанты кладут! Поэтому один из них, заметив приметный конверт, поспешил передать письмо государю – полагая, что кто-то его по нечаянности обронил…

Глядя на помертвевшего смотрителя с самым серьезным лицом, Судейкин вспоминал свой недавний спор с шефом III Отделения Собственной его Императорского величества Канцелярии Дрентельном. Судейкин полагал, что письмо, написанное Ландсбергом под влиянием Калиостро, стоит действительно подбросить адресату. То бишь императору Александру II. Осторожный же Дрентельн категорически возражал: в затеянной им игре это, на его взгляд, было совершенно ненужным. Более того: появление у государя дерзкого письма, таинственным образом попавшего из тюремного замка прямо на стол императора, могло вызвать строжайшее и тщательнейшее следствие. И хотя заговорщики сделали все возможное, чтобы скрыть свое участие в этой афере – чем черт не шутит? Сколько людей и великих замыслов в истории погублено из-за нелепых случайностей.

Дрентельн перечитал письмо и записку, лихо состряпанную бывшим фальшивомонетчиком Моисейкой. Фальшивую царскую резолюцию даже понюхал и поколупал ногтем, восхищенно качнул головой:

– Силен, бродяга! – пробормотал он. – Его почерк, его манера… Даже кляксы обычные для раздраженного государя – и те к месту! Да, так вот: неужели ты полагаешь, Георгий Порфирьевич, что этот дурень, смотритель замка, из чьих стен вышло подобное страшное письмо, будет устраивать свое следствие? Или добиваться высочайшей аудиенции с тем, чтобы убедиться, что письмо арестанта действительно побывало в руках монаршего адресата? Произойди подобное на самом деле – ему не сносить головы! Просто покажи ему это письмо – да он и не усомнится!

– Но если так, то зачем было тратить столько усилий, чтобы заставить Ландсберга написать подобное, Александр Романович? – возражал Судейкин. – Царскую-то резолюцию по поводу письмеца наш специалист-шрифтовик шутя сварганил – не проще бы, в таком случае, сфальсифицировать и само письмо Ландсберга? Добыть образцы его почерка было бы не сложно, уверяю вас! А так нам пришлось вводить в нашу игру Калиостро, подсаживать его в камеру нашего героя. А главное – использовать таланты базарного лицедея, в том числе и магнетического свойства, для того чтобы подтолкнуть Ландсберга к написанию дерзкого письма! Знаете, Александр Романович, я верю Калиостро: это было совсем даже непросто! Ландсберг – потомок древнего дворянского рода, многие поколения которого верно служили русской короне. Для него присяга – не пустой звук! И если бы не его маниакальная, на наше счастье, убежденность в необходимости высшей справедливости для всех…

– Ты уже говорил о долгом внутреннем сопротивлении Ландсберга, – кивнул Дрентельн. – Но наши труды не были зряшными. Написав оскорбительное письмо государю, Ландсберг пересек Рубикон! Он готов, понимаешь – готов к следующему шагу. Его не удивит гневная реакция оскорбленного монарха. Не удивит – при этом ничуть не изменит, как мне мнится, его убеждений! Ландсберг нанес первый удар в письме следователю – в слабой надежде, что его аргументы дойдут до государя. И если дойдут, то тот задумается о необходимости считать Высшую справедливость обязательной и для себя, самодержца! Но эта надежда была слаба. А вот нынче Ландсберг ожидает репрессий! И они последуют! Суд вынесет ему суровый приговор, потомок древних родов станет каторжником, отверженным изгоем общества. Это должно освободить его дух от всех обязательств данной когда-то присяги на верность. Присягу давал офицер – мстить будет каторжник. Человек, лишенный всех прав состояния… Нет, ты не прав, полковник: он должен был написать это письмо! Должен был сделать второй шаг – и он его, слава Богу, сделал!