Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга первая (страница 75)
– Премного благодарен! – фыркнул Путилин.
– А вы не юродствуйте, господин начальник Сыскной полиции. Не юродствуйте! Для вас же, повторяю, старались! Вот, к примеру, как иначе было поступить с «бугром» вашим?
– Да почему моим-то? – возмутился было Путилин.
– Молчите, Путилин! Молчите! Никто вас, уважаемого человека, одним аршином с «бугром» этим и не меряет! Но постановка вопроса, любезнейший! Сама постановка-с! Вот представьте – вы молчите, он молчит, я молчу… Ну и что?
– А действительно – ну и что?
– А то, уважаемый Иван Дмитриевич! А то! Завтра вполне может найтись молодец, который всяческими путями, но правду от чиновника вашего добудет! И что тогда? Что-с, уважаемый Иван Дмитриевич?! – Дрентельн наклонился и уставился в самое лицо Путилина. – Да будьте вы реалистом, черт вас всех подери! Н-ну! Извольте, представьте обстановочку-с! Ну-с!
Путилин, понимая свое положение, молчал. Дрентельн, вполне ожидая этого, тоже сделал паузу. И, выдержав ее, гораздо спокойнее заговорил:
– Умеете вы, Иван Дмитриевич, спокойную беседу одним своим молчанием накалить. Умеете-с! Да только поймите, не вас слушать станут! Не я спрос учиню! У вас другие спросят – на каком таком основании, уважаемый, без царского на то дозволения, вы позволили себе проникнуть в государственную, особым образом охраняемую тайну? Что вы ответите-с? Э-э, ладно, ладно, Иван Дмитриевич! Ну выдадите вы меня – вынуждены будете, никуда не денетесь! А дальше? Дальше следствие Особого присутствия уже по-своему закрутит – что да почему? И потянете за собой меня, голубчика! Непременно потянете – ибо выхода иного у вас не будет-с!
Дрентельн передохнул, не сводя с собеседника яростного взгляда своих налитых кровью глаз. Под этим взглядом Путилин чувствовал себя неуютно, но деваться было некуда.
– Идемте дальше, господин Путилин! – почти прошипел собеседник, положив на хрупкий стол жирную грудь. – Да-с… А далее выясняется, что сей беззаконный шаг вы предприняли, исходя из моего злоумышления на честь государя-императора… Допустим, вам поверят – тем более, у вас в руках полячишка Войда и моя записка с отменой приказа. А propos – я ведь от нее и вовсе отказаться могу! Не моей рукой писана-с! Что-с у нас тогда остается? Тайный советник Путилин и его измышления насчет моего соучастия в скандальном срыве судебного заседания… Письма моего нет, подтверждения и не ждите – зато есть официальная бумага о привлечении к ответственности начальника одесских жандармов. Не беспокойтесь, там все чин по чину! Что далее-с? А далее, согласно вашему признанию, находят труп чиновника-мужеложца с главного почтамта…
Дрентельн откинулся назад, без стеснения пододвинул к себе супницу с остатками ухи, пальцами выловил разваренный кусок рыбы и мгновенно его обсосал. Широко размахнувшись, бросил рыбий скелет в сторону реки и улыбнулся, когда проворная чайка, словно играючи спланировав, подхватила объедок под сердитую перебранку товарок.
– Поймите правила игры! – проникновенно попросил Дрентельн Путилина. – Боже меня упаси – но кто-то наверняка будет утверждать на следствии, что ваша снисходительность к «бугру» – есть тайная приверженность к подобному образу жизни! Не поручусь, что не вспомнят и вашу личную семейную жизнь… Кстати, Иван – ваш сын? Поздний, поздненький, право…
– Да вы что себе позволяете-с? – Путилин встал, навис над коротышкой Дрентельном.
Однако тот безо всякого страха лишь мельком глянул на собеседника, достал из супницы еще кусок рыбы, бросил его чайкам.
– Видите, Иван Дмитриевич? Так и вас съедят, философским образом рассуждая, – миролюбиво продолжил Дрентельн. – Ну, а про счетовода вашего, коих в Европе бухгалтерами именуют, и вовсе разговора нет! Спросят: был поганец? Был! Заметил его Иван Дмитриевич Путилин? Не заметил. А может, не захотел заметить? Поймите меня, любезнейший, я ведь не в фанты с вами играю! Идет серьезнейшее обсуждение жизни нашей будущей! И вы уж не отстраняйтесь, право…
– Чего же вы хотите, сударь? – еле выдавил сквозь стиснутые зубы Путилин.
– А ничего особенного, Иван Дмитриевич! Ни-че-го! Я забываю про вскрытое письмо, а вы – про пана Войду. Поелику он причислен к государственным преступникам против устоев российских, вы сегодня же перечисляете его – официальным порядком, разумеется! – к нам. И не тревожите свое прямое начальство упоминанием его ареста. Вот и все! Нешто много, Иван Дмитриевич?
– Допустим. А ну как он у вас исчезнет опять? А государь потом, прознав про его арест, с меня спросит?
– Только государю императору и дела, что интересоваться всякими висельниками! – Дрентельн вовсю забавлялся, кидая чайкам куски хлеба. – Не ваша сие забота!
– Допустим. Ну а что с Ландсбергом?
– Хм, Ландсберг… А что с ним? Причем он-то здесь?
– Пока и сам не знаю, любезнейший Александр Романович! Не знаю, право слово! Вот только пара бумажонок у меня имеется от смотрителя Литовского тюремного замка, – Путилин внимательно следил за багровевшей физиономией собеседника. – Как быть-то, Александр Романович? Поначалу к Ландсбергу человечка подсадили, вроде случайного. Ну бог бы с ним, с человечком! Хотя, признаться, ваш он! Ваш – по всем статьям – Захаренко. Нешто не слыхали?
– Н-не помню… Н-не знаю, – Дрентельн нервно покрутил необъятной шеей. – Вы хотите сказать – наш сей человек? Так я не обязан всех агентов помнить…
– Да ваш он, ваш! – мягко засмеялся Путилин, по-свойски притронувшись к локтю всесильного Шефа жандармов. – Проходит у вас по списку нумер два, если не ошибаюсь. Личное дело засекречено, как положено.
– Ну и что с того? – сквозь зубы выдавил Дрентельн.
– Совсем ничего, ваше высокопревосходительство! Ежели не считать того обстоятельства, что к вашему Захаренко в Литовский замок дважды господин полковник Судейкин приходил-с.
– Ну и что? – машинально отреагировал Дрентельн, однако внутренне подобрался.
– Вот и я себя спрашиваю, ваше высокопревосходительство – что бы сие означало? Господин полковник – личность известная, крупный специалист в области политического сыска. Я, признаться, лично с ним не знаком, однако наслышан изрядно. Литовский замок – тюрьма для уголовников, политических там нет и никогда не было. Стало быть, и «клиентов» Судейкина там нет и быть не может. Чем же господина Судейкина Ландсберг мог так заинтересовать?
– Вот вы у полковника Судейкина непосредственно и спросите, коли такой интерес имеете, – грубовато оборвал рассуждения собеседника Дрентельн. – Я, к сожалению, помочь ничем тут не могу-с! Полковник, конечно, из моего ведомства, но я осуществляю общее руководство, и в детали работы каждого своего офицера вникать не могу. Да и не желаю вникать, извините! Давайте-ка лучше, уважаемый Иван Дмитриевич, с Войдой что-нибудь порешаем.
– А что с ним решать? – удивился Путилин. – Взят с поличным, при оружии и с чужими документами. В умысле на убийство Ландсберга признался…
– Иван Дмитриевич, вы же прекрасно понимаете, что показания этого полячишки могут доставить и лично мне, и всему Корпусу серьезные неприятности. Но вас, смею заверить, сии неприятности тоже не минуют! Особенно – если на стол вашего министра и самого государя ляжет вторая предсмертная записка Милославского. В ней он очень подробно живописует про ваши настойчивые требования перлюстрировать корреспонденцию целого ряда высокопоставленных лиц.
– Понимаю, понимаю… Стало быть, вы мне, Александр Романович, ультиматум ставите?
– Не ультиматум. Я предлагаю своего рода сделку. Поелику намерениям пана Войды можно легко придать политическую окраску, то вы и передаете его жандармскому управлению.
– А вы мне отдаете предсмертные откровения Милославского?
– Пожалуй, что нет, Иван Дмитриевич. С этим я торопиться не стану. Вы уж не обессудьте!
– Помилуйте – но тогда какая же это сделка? Подобное именуется выкручиванием рук, Александр Романович! К тому же вы не хуже меня знаете, что грешок с перлюстрацией – единственный. Что уж там Милославский под диктовку ваших костоломов написал – то навет!
– И так, конечно, повернуть можно, Иван Дмитриевич! Да уж больно складная бумага получилась. Потому и не хочу ее вам отдавать – очень вы опасный и умный человек, Иван Дмитриевич! И не в меру, я бы сказал, осведомленный. Если чего и не знаете, так догадаетесь, логически сложите. А насчет сделки нашей не сомневайтесь – честная сделка у нас с вами. Пока мы с вами дружим – бумаге той ходу не будет, слово даю!
– Какая же это дружба – с дубинкою за спиной!
– Полно, полно вам! Не дубинка сие, а разумная предосторожность! – криво улыбнулся Дрентельн.
– Что ж… За хлеб-соль благодарствую, ушица и в самом деле отменная была, – засобирался, поняв, что разговор закончен, Путилин.
Встал из-за стола и Шеф жандармов. Тут же набежали его проворные адъютанты, начали собирать мебель и посуду.
– Да-с, ушица славная! Пожалуй, не в каждой ресторации такую отведаешь! – благодушно проговорил Дрентельн. – Уважили рыбаки… Ты, Изотов, бутылки-то не складывай, рыбакам отдай. Скажи: премного благодарен. Да, Иван Дмитриевич! Чуть не позабыл – куда конвой-то за полячишкой посылать? В какой он части у вас? Я, пожалуй, тотчас и отправлю за ним, как к себе вернусь…
– Посылайте на Офицерскую, в Сыскное прямо, Александр Романович. Но не тотчас же – не знаю, как у вас, а у нас передача арестованных преступников делается по всем правилам. С соблюдением всех уложений закона. А это времени требует, – чуть прищурился Путилин. – Думаю, часикам к пяти пополудни, а для верности уж к шести, тогда все готово будет.