Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга первая (страница 71)
Судейкин заявился хмурым и озабоченным донельзя – под стать хозяину Литовского замка. Устало плюхнулся в предложенное кресло, зябко потирая будто бы замерзшие ладони. Денек, хоть и летний, действительно выдался прохладным, с залива с самого утра тянул холодный «северяк», а солнце пряталось в тяжелые темные тучи. Скрепя сердце, Сперанский решил быть гостеприимным: предложил незваному гостю рюмку коньяку.
– Лучше водочки, – буркнул Судейкин.
Выпив две рюмки подряд, полковник несколько оживился и даже затеял какие-то пустопорожние расспросы об охране замка, о посетителях. Рассказал, что только что у ворот замка был свидетелем скандала пьяного купчины, требующего у охранного офицера принять целую телегу «гостинцев» для арестантов – битую птицу, и уже с душком.
«Ну, говори, зачем пришел», – мысленно молил Сперанский. Он ни на минуту не поверил в то, что жандармский полковник явился к нему в замок по какому-то пустяковому делу либо мимоходом. Однако беседу в нужное русло направить поостерегся. Подыгрывая гостю, вызвал караульного офицера, расспросил насчет купца и испытующе поглядел на Судейкина, когда офицер доложил, что скандалист препровожден в полицейскую часть.
– Ерунда все это! – зевнул Судейкин. – Все это чепуха, милейший. У нас с вами проблемы посерьезнее – вот почему я здесь! Как тут у вас Ландсберг поживает?
– Осужденный Ландсберг подвергнут мной взысканию, и в настоящее время отбывает наказание в карцере.
– Вот как! И что же наш бравый офицер натворил? – живо заинтересовался Судейкин.
Поморщившись, Сперанский объяснился:
– Здешний прислужник Ландсберга на воле был изрядным печником. Да и вообще такая публика – обычно мастера на все руки. А в каторжном отделении задымила печь – вот его и послали туда дымоходы почистить. Очевидно, этот печник поссорился с кем-то из каторжан. И оказался в лазарете с поломанным хребтом. Сам он уверяет, что просто поскользнулся на лестнице, и ничьей вины тут нет. Обычная, знаете ли, история. Я, признаться, и следствия не назначал – все равно никто ничего не скажет.
– А что Ландсберг?
– Третьего дня Ландсберг во время прогулки в тюремном дворе попросил у конвойных дозволения подойти к каторжным – якобы увидел там знакомого. Солдат разрешил, но по-хорошему предупредил, что с каторжанами лучше дел никаких не иметь. Потом, рассказывают, вдруг крики поднялись, шум – у каторжных драка началась. У них промеж собой частенько бывает – только в камерах обычно, не на виду. Конвой – туда. Караульный офицер на бегу несколько раз в воздух выстрелил, драку приказал прекратить. А там уже и драться некому: двое каторжных без памяти лежат, несколько человек кто за головенку разбитую, кто за бок держатся, остальные к стенке прижались. А посреди побоища наш Ландсберг стоит. Одна царапина на лице и костяшки на руках раскровянил – вот и все его «повреждения».
– Ловок, шельмец! Как же он сумел с такой оравой совладать?
– Офицеру Ландсберг доложил, что каторжники набросились на него гурьбой – и он, спасая свою жизнь, был вынужден отбиваться как мог. Выдернул кол, к которому яблонька молодая была привязана, им и орудовал. Двоих пришлось в лазарет отправлять: у них оказались сломанными позвоночники.
– И вы следствие не назначили? – улыбаясь, поинтересовался Судейкин. – Готов побиться об заклад, господин Сперанский, что те двое, с поломанными спинами, и есть обидчики прислужника Ландсберга.
– Я и сам бы тому не удивился, – мрачно согласился тот. – Меня другое поражает: убитых и пострадавших отпетых даже свои каторжники боялись! Как следует из статейных списков, мерзавцы немало душ погубили, и своих в числе прочих. Из Сибири бегали не раз, у обоих – бессрочная каторга. Теперь двое уже в покойницкой, еще парочка тоже, как доктор говорит, не жильцы!
– Та-ак… А вы Ландсберга, значит, без следствия да в карцер? За то, что он вас от такой головной боли избавил? Да что вас – вся Сибирь, поди, перекрестится, что никогда не вернутся туда Дерюгин с Ванькой-Хомутом. А вы героя – и в карцер!
Смотритель снова убедился в поразительной осведомленности полковника: кличку одного каторжника-«ивана» и фамилию другого тот назвал верно! Выходит, все знал еще до прихода в замок – или сейчас кто-то из тюремной обслуги успел шепнуть. Помолчав, смотритель только и спросил:
– Что же мне делать с Ландсбергом? Помимо карцера наказать? Но за что? Кто поверит, что арестант из благородных, будучи в здравом уме, сам на отъявленных и опаснейших убийц кинется?
– Вы что же – указаний у меня спрашиваете? – хохотнул Судейкин. – Полноте, господин Сперанский! Я вам не начальник! Впрочем, могу дать совет: выпустите его из карцера! И, пожалуй, дайте мне возможность поговорить с Ландсбергом тет-а-тет! Только не в карцере – Боже упаси!
Сперанский отрицательно потряс головой:
– Вынужден вам отказать, господин полковник! Среди тюремного персонала, как мне доносили, и так оживленно болтают о ваших частых визитах в мое учреждение. Зубоскалят о том, что вы распоряжаетесь тут, как у себя в жандармском управлении! Если сия болтовня дойдет до моего начальства – неприятностей не избежать! Вот отправят через пару недель Ландсберга этапом в Псков – и милости просим туда! Говорите с ним хоть целыми днями!
– Значит, мешаю я тут вам, господин смотритель? – Судейкин улыбочку с лица стер, вперил в собеседника тяжелый взгляд. – Мешаю вашему превосходительству службу как должно исполнять? Полноте – да вы исполняете ли ее вообще, господин смотритель?
– Я попросил бы вас, господин полковник!..
– Это я вас попрошу, Сперанский! Объясните-ка мне, каким образом арестант Ландсберг сумел накануне суда переправить из-под вашего носа письмо на имя государя императора?! Крайне дерзкое письмо! Государь в ярости! Назначено следствие!
– Н-не может того быть! Как?!
– Это вы своему начальству будете объяснять – как! С письмом и резолюцией государя я вас, разумеется, ознакомлю – но только после беседы с Ландсбергом! Есть у вас в замке изолированное помещение для тайных бесед такого рода? Помещение для свиданий арестантов с родственниками? Ну и чудесно! Прикажите привести Ландсберга туда! А уж после – еще одного человечка, я сам укажу приставнику, кого именно. Вы все поняли?
Карцер, куда попал Карл фон Ландсберг после устроенной им расправы с убийцами Василия Печонкина, был самым страшным местом Литовского тюремного замка. Даже в коридоры карцерного полуподвала никогда не заглядывал луч солнца. Узкие окна, выходящие в Тюремный переулок, наполовину заложены кирпичом, а кусочки стекла, вмурованные в крохотные отверстия под самым потолком, были замазаны известью и так заросли грязью, что практически не пропускали света. Сами же карцеры представляли собой каменные мешки, сырые и вонючие. В них не было ни кроватей, ни нар, ни табуретов – наказанные пребыванием в карцере все время проводили на трухлявом обломке доски, служившем им и столом, и сиденьем. От тишины звенело в ушах: даже крысы, эти непременные спутники всех арестантов, избегали карцерного отделения. Вечную сырость здесь добавляла дезинфицирующая жидкость, кою тюремщики, не жалея, ведрами разливали в коридоре и самих камерах.
Свет в виде огарка свечи появлялся в камерах карцерного отделения дважды, во время коротких и скудных «завтраков» и «ужинов». Даже приставниками сюда назначали в виде наказания за промашки по службе.
Карцеров боялись и каторжане, прошедшие, казалось бы, огонь, воду и медные трубы. Утверждали, что даже неделя в карцере пагубно отражается на здоровье. А две-три недели здесь – верная чахотка и смерть. Ландсберг, получивший за нарушение режима содержания и драку трое суток карцера, мог считать себя счастливчиком.
Поэтому, заслышав отдаленные шаги и чьи-то голоса, он воспрял духом в надежде, что время его заточения в карцер закончилось. И вот загремел-заскрежетал наружный засов на двери, под ней замаячила полоска света. Наконец дверь распахнулась и в проеме появилась фигура человека со свечой в руке. Послышалась долгожданная команда: «Встать! Выходи!»
– Куда меня ведут? – уже в тюремном дворе, жмурясь от света, поинтересовался Карл.
– Куда надо! – приставник, получивший взыскание за недосмотр по поводу драки во время прогулки арестантов, был мрачен. – И теперь, господин арестант, вы своих пятнадцати лет каторги можете не опасаться! Не доживете!
– Отчего? Почему вы так считаете, господин начальник?
– Не разговаривать! – помолчав, приставник злорадно добавил: – Интересоваться изволите, отчего не доживете? Каторга своих не прощает, Ландсберг! Двух отпетых угробили! И здесь могут зарезать, и на этапе… А до Сахалина доедете – и там зарежут, попомните мое слово!
– Чему быть – того не миновать! – улыбнулся Ландсберг. – Зато я, господин начальник, высокую справедливость сотворил! Вам не понять, полагаю…
Путилин как раз заканчивал свой обычный ранний завтрак, когда кухарка с недовольным видом объявила, что за барином прибыл со срочным поручением человек. Путилин совершенно не удивился. Ну прибыл и прибыл. Ну человек и человек – при лошади, поди? Извозчик, стало быть… А поскольку извозчики, все больше лихачи, прибывали за Иваном Дмитриевичем регулярно, то и особых рассуждений очередной гонец не стоил.