Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга первая (страница 69)
Кони, не обращая внимания на выкрики, собрал свои бумаги и удалился.
Два конвойных казака с шашками наголо подошли к Карлу Ландсбергу.
– Все кончено, господин хороший! Пошли уж, – как-то по-домашнему, тихо произнес один.
Ландсберг послушно заложил руки за спину и пошел к боковой двери. По дороге он лишь раз обернулся, глядя на торопящихся покинуть душный зал людей. Они уже не смотрели на подсудимого, а спешили домой, по своим делам. Ландсберг был уже вычеркнут из их жизни. Остались злые слова, снова звучавшие в ушах осужденного: «Это за двух-то убиенных – и пятнадцать лет?» Ландсберг почему-то очень захотел посмотреть в глаза тому человеку. Сказать ему, что нет, собственно разницы – пятнадцать лет каторги, двадцать пять лет или даже один месяц. С каторги, как известно, не возвращаются – неужели люди не знают этого?!
Нынче тюремный возок по чьей-то команде был запущен во внутренний двор Литовского замка. Лошадь остановилась у самого столба, на вершине которого покоилась голубятня. Лязгнул замок, дверца возка распахнулась. Дежурный офицер, за спиной которого маячили два солдата, молча отступил в сторону, давая Ландсбергу выйти и даже протянул ему руку, когда тот, неуверенно нащупывая ногой ступеньку, пошатнулся.
– Вот, брат, как оно бывает, – с ноткой сочувствия проговорил офицер. – Ну, зато все кончилось! Пошли-ка, брат, в караульную. Сейчас придут надзиратели, отведут тебя в камеру. Поужинаешь, брат, сегодня по-царски! После приговора господам арестантам даже вино полагается! Слыхал про сие?
Ландсберг невольно скривил губы: царский ужин! Вино! Боже, чего бы он только не отдал за то, чтобы не было вовсе сегодняшнего страшного дня. Всех вин мира – и то, наверное, мало было бы отдать за то, чтобы нынешний день оказался лишь страшным сном…
В караулке, выпроводив солдат, дежурный офицер заговорщицки подмигнул Ландсбергу:
– А хочешь, братец, из моей фляжки глотнуть? Она со мной две войны прошла. Ты тоже ведь боевой офицер, не из паркетных шаркунов? Давай-ка, держи!
Ландсберг покачал головой: не надо! Офицер поднял брови, но настаивать не стал. Приложившись к фляжке, он поднял ее на уровень глаз – словно салютуя собеседнику.
– Не дрейфь, брат! И на каторге люди живут! Правда, те, кто не забывает, что они – люди! Через треть срока на поселение выйдешь – тебе ж только тридцать стукнет, верно?
В двери забарабанили. Офицер, беззлобно ругнувшись, пошел открывать, передал Ландсберга подошедшим тюремщикам. Те нынче держали себя с осужденным вполне сочувственно, по-своему ободряя человека, только что, по сути дела, вычеркнутого из жизни.
– Вы теперь, господин арестант, снова в одиночестве. Соседа вашего по камере сегодня, аккурат после вас, из замка забрали.
– Как забрали? Он же вчера при мне вернулся! – вяло возразил Ландсберг. – Сказал, что от карцера освобожден…
– Все верно: сначала вернули в камеру, а нынче велено было с вещами в караулку доставить. Слава Богу, ушел со своими крысами, фокусами и причиндалами. Одно только беспокойство от такого арестанта. Не то что от вашего благородия, – сделал комплимент тюремщик. И тут же вздохнул. – Жалко, что представления теперь не будет – да что поделаешь!
– А Печонкин? Василий – ну, тот из «поварского» отделения – вы обещали узнать!
– В больничке ваш Печонкин. Приболел, должно, – поджал губы приставник. – Ежели Бог дал – значит жив. По крайности, из лазарета дня три уже как никого не хоронили. В пятницу будет день посещений – навещайте вашего Печонкина на здоровье!
– Да, конечно… Но до пятницы…
– Странный вы человек, господин Ландсберг! Только что из суда вернулись и про поломоя своего справки наводите! Сколько вам присудили-то?
– Пятнадцать лет, господин начальник.
– «Пятнашку» сунули! – охнул приставник. – Дела-а! Впрочем, за двух убиенных могли и пожизненное дать – так что радоваться надо!
– Я и радуюсь, – мрачно кивнул Ландсберг. – Не могли бы вы, господин тюремщик, к пятнице с гостинцем для Печонкина помочь? Пяток яблок хороших, что ли… Брат приедет, я деньгами у него разживусь и верну! Слово офицера!
– Отчего же нет? Добуду я вам яблочки, – хмыкнул приставник.
С удивительным для него самого чувством возвращения домой Ландсберг вошел в свою камеру № 18. Словно после длительного и утомительного скитания вернулся в родные стены. Поймав себя на этом ощущении, даже головой затряс, подумав, что вот так, наверное, люди и сходят с ума. Чтобы тюрьма домом родным показалась?! Впрочем, после сегодняшнего суда, десятков ужасных вопросов и сотен неотступно смотрящих глаз публики сие не удивительно…
На столе Ландсберга уже ждал «царский ужин» – кусок холодной вареной говядины, коврига хлеба и полбутылки красного вина. Только теперь он вспомнил, что весь день ничего не ел. Ландсберг подсел к столу, начал отщипывать и бросать в рот крошки хлеба. Уронил на руки тяжелую голову…
Когда тюремщик через полчаса заглянул к нему в камеру, Ландсберг, так и не добравшись до койки, сидел за столом, положив голову на руки. Покачав головой, приставник прикрыл дверь и вернулся к помощнику в служительскую.
– Спит! – объявил он. – Ох, грехи наши тяжкие – пятнадцать лет только что получил, жизнь свою молодую сломал – и спит-с! Казалось бы, по камере бегать должен, головой о стены биться, волком выть – а он спит. Вот как так можно, Петруха?
– Не он первый. Все тут у нас приговоры получают, – философски пожал плечами помощник. – Наплачется еще, успе-е-ет! Доктора говорят, что сон – защитная реакция человеческого организма от умопомешательства.
– А почем нынче в городе яблоки, Петруха?
– Обыкновенно, – пожал тот плечами. – Ежели мешками или корзинами брать…
– Тьфу! Какие корзины? Его благородие просил для прислужника своего, из лазарета, гостинчик к пятнице купить – пяток яблок хороших. На что ему твоя корзина?
– А-а, ну это фунта два будет, не более. Полагаю, что копейки по три-четыре за фунт отдадут.
– Сколько ж с его благородия слупить за гостинчик? Водки бы спросил – на нее цена известная. А за яблоки? Даже и не знаю…
– А беспокойство? А нарушение долга? – тут же возразил помощник, охотно включаясь в игру начальника. – Полагаю, что не менее двугривенного за каждое яблоко с офицерика спросить надо. Да за беспокойство еще должен накинуть. Да за спрос в лазарете. Рубля два, не меньше! – уверенно подбил итог помощник.
– Хватит и рубля с полтиной, – подумав, решил приставник. – Все-таки человек только что пятнадцать лет каторги получил. Понимать надо! Да и офицерик этот всегда нам уважение оказывал. Глядишь – и сам полтинничек добавит, ежели не нахальничать.
На том «совещание» в служительской отделения для арестантов благородного происхождения на втором этаже Литовского замка и закончилось.
Ландсберг, между тем, не спал. Он напряженно размышлял о своем соседе Калиостро, который то неожиданно появлялся, то таинственно исчезал. Для него словно и тюрьма тюрьмой не была. На «наседку» и впрямь не похож – да и зачем бы к арестанту, во всем сознавшемуся, агента-наушника подсаживать? С другой стороны – странно, что лицедей вообще в Литовский замок попал. Полицией был взят, как сам утверждал, в Витебске – как же и за что в динабургскую пересылку попал? За такие мелкие грешки и полицейского участка в том же Витебске хватило бы с лихвой! А он в Динабурге задержался – да так, что сдружился в тамошней камере с Нойманом, который там ждал этапа на Карийские рудники.
И вчерашнее письмо, которое он практически под диктовку Калиостро написал! Карл даже головой потряс, удивляясь самому себе. Никак его сосед-лицедей и магнетизмом, помимо всего прочего, владеет! Про цыганский магнетизм Ландсберг слышал от товарищей-офицеров еще под Плевной. Слышал, но не верил в эти россказни. Но чтобы самому столкнуться…
Вздохнув, он попытался в деталях восстановить вторую половину вчерашнего дня – после того, как смотритель тюремного замка передал ему письмо Тотлебена.
Вернувшись в камеру, Калиостро, посмеиваясь, в лицах рассказал ему о гневе смотрителя, об изумлении тюремщиков его умению избавляться от кандалов. Потом посерьезнел лицом и заговорил совсем на другую тему:
– Я вот тут что подумал, Карл Христофорович: нам с тобой решительнее надо действовать!
– Это как – решительнее? – не понял Ландсберг.
– Напиши-ка ты, брат, прошение на высочайшее имя. Прямо царю! А что? И посмелее! Ты, брат, в своей бумаге следователю нашего монарха, в числе прочего, хорошо прописал. Молодец, спуску не даешь! Теперь Алексашке надо напрямую написать! И перчику туда, перчику! Так и так: где же справедливость, достопочтимый батюшка-царь? Твоим именем, царь-надежа, на войне полки в атаку идут, живота своего и паче чужого не жалеют. Кто же убийца из нас, вопросить надо.
– Н-не знаю! – хмыкнул Ландсберг. – Кто ж я таков, чтобы напрямую императору нашему писать? Без субординации… Да и как доставить письмо – мы ж в тюрьме, к голубю послание не привяжешь! Бумаги подходящей, опять-таки, нету – государева почта, известно, на особой бумаге идет. А иначе – прямое оскорбление царского достоинства.
– Ерунду, Карл Христофорыч, несешь!
Ландсберг спиной почувствовал, что Захаренко, как сильный зверь, бесшумно поднялся с койки, тихо прошлепал босыми пятками к столу, зажег свечу. Сел на табурет против изголовья Ландсберга, откинул рукой длинные волосы и вцепился темными зрачками в глаза Карла.