Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга первая (страница 56)
– Что именно тебе в этой встрече не нравится, полковник? Обычное стечение обстоятельств, не более…
– В такие стечения обстоятельств я не верю, Александр Романович! Вы уж простите старого пса, который все зубы на своей службе съел. С Константином Петровичем вы далеко не друзья. Да и не пошел бы на контакт шеф жандармов с Победоносцевым при его-то убеждениях. Разные у вас, ваше высокопревосходительство, и мысли, и дорожки, и будущее. Стало быть, старому лису что-то от вас понадобилось, я не ошибаюсь?
– Выдумываешь ты все, Георгий Порфирьевич! Ей-богу, слушать смешно…
– Как угодно, ваше высокопревосходительство, но своему чутью я привык доверять.
– Ну и что же оно тебе подсказывает?
– Страшно и вслух произнести, Александр Романович! Победоносцеву-то наш нынешний монарх, чего уж греха таить, поперек горла со своими реформами. Очень Константин Петрович за будущее России опасается. И видит это будущее спокойным только при условии, что на престоле будет нынешний Наследник, Александр Александрович… Вы знаете, ваше высокопревосходительство, мне тут мысль в голову неожиданная пришла. Разрешите поделиться?
– Давай, чего уж там!
– А ведь Константину Петровичу будет только на руку, если наш план на последнем своем этапе будет иметь иной финал, нами не предусмотренный. А, ваше высокопревосходительство?
Дрентельн махнул еще одну стопку, кивнул головой – продолжай, мол, фантазировать – а сам все внимание вроде отдал выбору грибочков.
– Вот я и говорю, Александр Романович, планчик-то наш может совершенно иной финал иметь. Удастся нам, верю, довести Ландсберга до белого каления, устроить ему побег. Обеспечим мы его информацией, убежищем, помощниками, бомбами – а тут нонсенс! Старый волчара Судейкин в последний момент маху даст! Не успеет царя-батюшку собой заслонить… Или помешает этому что-то. Или кто-то? Тогда Ландсберг добивается успеха, в России появляется новый государь, надобный Константину Петровичу. А старый пес Судейкин, буде останется до сего времени жив, становится главной фигурой заговора. Его – к палачу, а вы, ваше высокопревосходительство, выходите в герои. Чем не складно получается?
– Дерзок ты, Судейкин. И вообще верить друг другу надо, без веры человек жить не может.
– Это вы верно заметили, Александр Романович. Верить людям надобно иногда… И я предлагаю вам такой шаг доверия. Я сей момент напишу на высочайшее имя план оперативной разработки Ландсберга – без лишних подробностей, разумеется! Ну, скажем, так и так: мне, полковнику Судейкину, из достоверных источников стало известно о существовании некоей очень злодейской и сугубо законспирированной организации революционеров. Цель – цареубийство. Жало заговора – Ландсберг. А душа заговора – некие высокопоставленные в государстве лица, коих до получения исчерпывающих доказательств причастности называть преждевременно. Далее: с ведома и разрешения шефа III Собственной Его Величества Канцелярии Судейкину разрешено разработать оперативный план выявления врагов. Ваше высокопревосходительство, будучи в полном ведении относительно этого плана, ставит на моей бумаге разрешительную резолюцию. И дает Судейкину карт-бланш для проведения операции… Бумагу напишем, Александр Романович, в двух экземплярах. Одна бумага в ваш сейф ляжет, другую я схороню. Да не в сейф, пожалуй, а верным друзьям на хранение отдам. Вот тогда, ваше высокопревосходительство, будут у нас с вами полное доверие и даже любовь.
– Хитер ты, Судейкин, я же говорил! Хитер и недоверчив к прямому своему начальству. Ладно. В принципе я не возражаю, но до завтрашнего дня подумать надо. Тем более что подобные решения умные люди на трезвую голову принимают. А я, как видишь, выпил нынче изрядно. Ладно, иди спать, Судейкин. Завтра мы с тобой встретимся и окончательно договоримся. Да… А верить-то людям нужно. Я вот тебе, Георгий Порфирьевич, в качестве жеста доброй воли сейчас один секрет открою. Хочешь?
– Хочу, ваше высокопревосходительство. Как не хотеть?
– Ну слушай! Есть очень высокопоставленные люди, которые готовы в случае удачного покушения на нашего обожаемого монарха заплатить 300 тысяч золотом. Возможно, и больше дадут! Победоносцев про сие то ли проговорился, то ли намекнул…
– Что ж, ваше высокопревосходительство, чего-то подобного я ожидал. Прикажете установить негласное наблюдение за Победоносцевым?
– Не прикажу, а порекомендую. Только очень-очень аккуратно. Ладно, иди. Пойдешь через приемную – вели ротмистру Изотову зайти.
– Честь имею, ваше высокопревосходительство. Только насчет ротмистра я очень сомневаюсь, Александр Романович! Он ведь за мной, негодяй, на «прошкином экипаже» поехал. Казаков верхоконных прихватил, каналья! Городового с перекрестка. В общем, шуму наделал. Вы уж простите, Александр Романович, но я их с Прошкой-злодеем наказал. Заставил их все пойло для моего вытрезвления самих выпить. Так что, боюсь, непотребны пока оба. Думаю, до утра блевать будут.
Давно уже захлопнулись за Судейкиным тяжелые двери, а Дрентельн все смеялся. Сначала стоя, потом, не переставая хохотать, повалился на канапе, треснувшее под его грузным телом, а под конец и вовсе оказался на полу, под испуганными взглядами ничего не понимающих ночных жандармских сторожей.
В тюрьме у Ландсберга обнаружилась стойкая привычка просыпаться задолго до тюремного колокола. Просыпался он бесшумно – просто открывал глаза, будто только что ненадолго прикрыл веки. Это было сродни солдатской привычке, выработанной годами в боевых походах и на однообразной службе. Эту привычку он перенес и в тюрьму – и очень дорожил тихим утренним часом, который принадлежал ему и только ему одному. В этот час не нужно было ни отвечать на чьи-то вопросы, ни поддерживать бесед с соседом, ни думать о прошлом и мрачных перспективах будущего.
Тишина в камере не была мертвой и давящей на уши. Где-то далеко слышались переговоры караульных во дворе, тихое шарканье метлы по камням тюремного двора.
Наслаждаясь утренней тишиной и покоем, Карл часто думал о простецком деревенском мужичке, о Васе-Васильке по фамилии Печонкин, появляющимся по утрам в камере для исполнения обязанностей уборщика и прислуги.
«Поварские» в обязательном порядке, хотя и исключительно по желанию, подрабатывали на уборке камер, в которых обитали арестанты из благородных, хотя никакими тюремными уставами этого оговорено не было. Как понял Ландсберг, тюремный персонал вообще на многое смотрел сквозь пальцы, а иные нарушения содержания прямо поощрял. Диктовалось это, конечно, не заботой об арестантской тяжелой доле, а стремлением к покою и небольшому «приварку» к казенному жалованию.
Тюремные приставники и их помощники, доподлинно зная о перечне разрешенных и запрещенных арестантам предметов бытия, смотрели на этот перечень весьма философски. Тюремный устав запрещал, к примеру, курение в камерах, всевозможные игры и даже чтение книг, не одобренных для арестантов специальным решением Священного Синода. Так что же прикажете делать целыми днями господам арестантам, не обремененным решительно ничем, кроме собственных мыслей? И, разумеется, тюремные сторожа, не особо чинясь, охотно покупали для арестантов табачок, приносили интересные книжки и даже газеты.
Белье и одежда у арестантов была на «одну колодку» – из грубого сукна серого цвета и без пуговиц, обувка была грубой и вся одного размера. Иметь же свое белье и обувь устав категорически запрещал. Этот запрет персонал замка соблюдал не слишком свято, и не имел ничего против, если арестант при деньгах заказывал в сапожной и портняжной мастерских «полуказенную» обмундировку. В таком разе и кожа для обуви, и материал для одежды покупались на воле, лучшего качества и непременно самими же тюремщиками. Продавалось это, разумеется, по своей цене, втридорога. Арестанты и тюремное начальство, зная о покупках и «наценках», не возражало – лишь бы вид обуви и одежды не слишком отличался от казенного.
Смирным и неконфликтным арестантам тюремщики приносили в замок продукты и даже водку. Они же выступали в роли посредников в общении арестантов с их родственниками и знакомыми: охотно отправляли с воли телеграфные и почтовые депеши – особенно если те содержали просьбы о денежном вспомоществовании. Все знали: получив с воли денежку, арестант непременно поделится с благодетелем. Иначе и быть не могло!
Ландсберг, проснувшись, продолжал лежать не шевелясь и не изменяя ровного дыхания. Даже в полной темноте и не подходя к окну, он живо представлял себе все, что делается сейчас в замке. Еще во времена учебы вольноопределяющимся он, в числе прочего, изучал историю многих крепостей. Волею судьбы среди изучаемых была и история тюремного замка, в котором он пребывал.
Построено здание было в царствование Екатерины II для каких-то казенных надобностей. В начале XIX века, из-за недостатка в северной столице кордегардий, Литовский замок сделался надежной тюрьмой для преступников. После окончания наполеоновских войн целый ряд бывших казарм и кордегардий, в числе коих была и Литовская, остался без употребления и был «сбыт» военными властями гражданским ведомствам. Тогда-то созданное по примеру заграничных «Российское Попечительское о тюрьмах общество» и выхлопотало у государя высочайшее повеление об обращении Литовских казарм в тюрьму. Приложив немало сил и средств, общество за полтора года создало здесь мрачный тюремный замок, по старой памяти именовавшийся Литовским.