Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга первая (страница 37)

– Никто заранее не предупредил, но думаю, что главный виновник тут все-таки я! – пошутил через силу Путилин. – Не поймай я этого Ландсберга – наверняка ничего бы и не было.

– Ландсберг, – кивнул Кони. – До вчерашнего дня, как вы, вероятно, знаете, в убийстве он не сознавался. Не то чтобы отрицать все – он уходил от вопросов, замолкал или начинал рассуждать абстрактно. Наш следователь уж бился с ним, бился… Ну а вчера Ландсберг заявил, что готов представить письменное признание. Разумеется, ему дали такую возможность, и он писал всю вторую половину дня, да и вечер прихватил. Следователь как прочел – тут же ко мне бросился. Ну а я, минуя канцелярию Его Величества, сразу сюда.

– Вот как! И что же он написал там такого, позвольте полюбопытствовать, что потребовался личный доклад Его Императорскому Величеству?

– Бомба. Настоящая бомба, драгоценнейший Иван Дмитриевич! Не имею, к сожалению, права без высочайшего соизволения дать вам возможность полностью ознакомиться с этим признанием. В общих чертах – безусловно. Иначе зачем совещаться? Зачем завязывать глаза, когда ловишь в темной комнате кошку? – рассмеялся Кони. – Конфуций сказал, конечно, иначе, но мой вольный перевод как нельзя лучше отражает положение дел. Бомба, даже похуже! Лучше бы вы уж, Иван Дмитриевич, на сей раз маху в розыскном деле дали, право!

– Я говорил Путилину то же самое, – раздался рядом голос незаметно подошедшего Зурова. – А ведь тогда еще и признания этого не было!

– Александр Елпидифорович, вы позволите ввести господина Путилина в курс дела? Благодарю… Коротко говоря, банальнейшее уголовное дело превращается в громкий политический скандал с совершенно ненужным огромным резонансом. Как вы знаете, в России сейчас идет реформа армии и всего военного дела. Идет трудно, болезненно. Откровения Ландсберга, полагаю, вполне способны похоронить то немногое, в чем удалось продвинуться вперед. Будет много шуму, много излишней говорильни – и заболтаем, господа, опять заболтаем хорошее дело! Да еще и недавняя помолвка Ландсберга. Дочь Эдуарда Иваныча Тотлебена – и не меньше, господа! Генерал-адъютант, инженер-генерал, европейская величина и авторитет, одних наград хватит на весь королевский дом Габсбургов – и чуть не породнился с уголовным убийцей! Старик просто не переживет такого ославления на весь мир!

Путилин покосился на дальние двери, в которые лакеи понесли тяжелые шандалы со свечами, курительные принадлежности и кофейный сервиз.

– Ну а я-то тут каким боком? – поинтересовался Путилин. – Ну маху дал, поймал Ландсберга, вместо каторжника какого-нибудь безродного, как вы утверждаете. Мавр, так сказать, сотворил свое дело – сейчас-то что делать? Побег ему организовать, что ли? Или другого убийцу чиновника Власова прикажете из рукава вынуть?

– На вашем участии в совещании настоял великий князь. У него есть какие-то соображения касательно вашего участия в расхлебывании заваренной вами же каши.

– Скорее не соображения, а сомнения, – вступил в разговор столь же незаметно, как и предыдущий собеседник, оказавшийся рядом Государственный секретарь Перетц. – Все дело в том, господин Путилин, что и государь, и его наследник, Его Высочество великий князь Александр Александрович, и великий князь Николай Николаевич-старший являются шефами Саперного лейб-гвардии батальона. И в качестве таковых несут моральную ответственность за каждого офицера батальона. Кому же и решать-то, как не шефам? – развел руками Перетц.

– Не скрою, – продолжил он. – Шефство царской фамилии над батальоном чисто номинальное. Скорее уж, это формальная дань традициям Русской армии. Я, будучи человеком статским, специально навел справки. И оказалось, что в Русской армии просто нет ни одного гвардейского полка, в чьих шефах бы не числились члены царской фамилии. Но как бы там ни было, а такое положение обязывает, как вы понимаете, господа! Ни в коей мере не покушаясь на прерогативы судебных властей, Анатолий Федорович! – Перетц коротко кивнул председателю окружного суда Кони. – Ни в коей мере! Но первое слово, первую оценку любому столь серьезному происшествию с гвардейским офицером должны дать шефы монаршей фамилии!

Машинально кивая, Путилин все же с неудовольствием отметил для себя, что его приватный разговор с Кони уже превратился в некий пролог будущего совещания. Вот и Лорис-Меликов опять подошел, поблескивая умными глазами и поглаживая голый бритый подбородок. Вот тебе и приватность, прости, Господи!

– Итак, господа, первое слово – за шефами батальона, к коему был причислен и фон Ландсберг, – продолжил Перетц. – Но и тут есть несколько вопросов протокольного, я бы сказал, свойства. Наследник престола, не в обиду ему будь сказано, занят массой других дел и весьма далек от решения специфических вопросов Русской армии. Кроме того, в настоящий момент Александр Александрович… гм… несколько нездоров и просил передать, что заранее согласен с решениями, которые будут приняты его монаршим батюшкой и Николаем Николаевичем-старшим.

«У наследника очередной запой, – мысленно добавил Путилин, для которого алкогольные пристрастия будущего царя, как и для всего высшего света, не были тайной. – Наследник уже перешагнул тридцатилетний рубеж, мало интересуется государственными делами. Похоже, его с утра до вечера волнует только одна проблема – как бы хоть на минутку выйти из-под строгого надзора супруги и вместе со своим собутыльником, адъютантом Черевиным, насосаться французского коньяку».

Обежав глазами окруживших его сановников, Путилин понял, что все они, без сомнения, думают сейчас о том же. Кто с искренним сожалением, кто со злорадством.

– Между тем Его Высочество великий князь Николай Николаевич уже внес свою лепту в решение возникшей проблемы, – продолжал Перетц. – Он сумел убедить государя в необходимости внеочередного издания Высочайшего Указа об увольнении Ландсберга в запас. Мне едва удалось, господа, умолить Его Величество добавить в Указ несколько других имен увольняемых в запас из армии офицеров.

– Позвольте поздравить вас с этим, – негромко проговорил Лорис-Меликов. – Как говорится, надежнее всего спрятать дерево в лесу! И хотя большой огласки избежать, видимо, не удастся, уж лучше хорошая мина при плохой игре, чем гримаса гнева…

Государственный секретарь, быстро и с уважением обернувшись к графу, хотел что-то сказать, но не успел. В дальнем углу библиотеки, у дверей, уже возникла короткая суета, обычно предшествующая появлению высокопоставленных особ.

– Его Императорское Высочество великий князь Николай Николаевич! – послышался от дверей звучный тенор одного из адъютантов.

В библиотеку усталой походкой занятого человека входил дядя императора в сопровождении двух адъютантов и штатского секретаря.

– Эх, Зуров, Зуров! – великий князь, став напротив градоначальника, поднял к нему выразительное лицо. – И не стыдно тебе? Каков генерал был – а народ в столице р-распустил донельзя! Р-режут людей, пьянствуют, бесчинства творят – а ты что же?! Какой ты градоначальник после этого, а? А ты, Маков?

Он выговаривал Зурову и Макову «за неусердие» еще несколько минут. Выговаривал с большим чувством, отражая на лице всю гамму своих искренних переживаний за «непотребства» в столице империи и ничуть не смущаясь тем, что большинство его упреков было не по адресу. Позднее многие его современники с различной степенью удивления, грусти или сарказма отметят, что уже в то время, за десять лет до кончины, лицо дяди императора несло печать будущего безумия. Будут и такие, кто не преминет притворно удивляться – как можно сойти с того, чего у человека никогда и не было?..

Кончив выговаривать градоначальнику и министру, «дядя Низи» вопросительно поглядел на Путилина, оказавшегося в центре группы сановников.

– Начальник управления сыскной полиции Санкт-Петербурга Путилин, – подсказал негромко секретарь.

– Сам вижу, что Путилин, – ворчливо перебил великий князь, обегая взглядом звезды наград на мундире сыщика. – Дворянин? – внезапно спросил он.

– Будучи представленным к ордену св. Владимира 4-й степени, имею права на личное дворянство, – отрапортовал начальник сыска.

– Имеешь – а чувствуешь ли себя дворянином? Ты кого поймал, кого в острог посадил? Убийцу ли? Гвардеец, боевой офицер – я нарочно вчера в батальоне о нем справлялся. Не верят-с! Слушай, Путилин, ты, наверное, ошибся! Или все это черт знает какое недоразумение. Может, оскорбили его честь? Фон Ландсберги – из курляндских дворян, порох – не люди! А? Путилин? Ты наверное знаешь, что это он ростовщика какого-то убил?

– К сожалению, все факты полицейского расследования, – начал было Путилин, но, встретив предостерегающий взгляд секретаря великого князя, сориентировался. – Да, ваше высочество, факты сейчас тщательнейшим образом проверяются. Однако ошибка маловероятна – особенно после признания Ландсбергом своего участия…

– Знаю, что признался, – махнул рукой великий князь и направился к столу. – Прошу садиться, господа! Думать будем – что теперь делать-то? Эх, каков батальон был, а? Опозорил! Я флигель-адъютанту полковнику Кильдишеву так и сказал вчера: позор! Низость! Так батальон ославить – и не застрелиться после этого?! Кого же ты, командир, воспитал? С кем в походы ходил?