Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга первая (страница 36)
Лицо второго господина в партикулярном тоже показалось Путилину каким-то знакомым. Невысокий, европейско-заграничного вида господин с породистым бритым лицом держался в окружении министров со спокойной уверенностью опытного царедворца. И вместе с тем Путилин готов был поклясться, что во дворце он бывает нечасто.
– А это господин государственный секретарь, Перетц, – вздохнул Зуров. – В довершение ко всему…
– Он-то тут зачем?! – чуть не застонал Путилин, чувствуя, что голова у него начинает ощутимо кружиться.
– Сам не знаю, голубчик! – снова вздохнул Зуров. – Говорят, что ждут еще Лорис-Меликова… Молчите, Путилин! Я и сам не знаю, при чем тут харьковский генерал-губернатор. Правда не знаю. Ну, пойдемте! А то уж неудобно, смотрят на нас, как на заговорщиков…
Представление вышло коротким – все то и дело поглядывали на двери в ожидании главных участников совещания. Путилин, воспользовавшись отсутствием к себе внимания, незаметно отодвинулся в сторону, однако нити в общем разговоре старался не терять – чтобы быть готовым в любой момент и не растеряться. Почтительно обегая глазами присутствующих, он, тем не менее, чаще всего с любопытством поглядывал на фигуру ранее незнакомого ему государственного секретаря.
Перетц. «Где соль, там и Перетц», – сразу припомнил незамысловатую петербургскую прибаутку Путилин. Отец государственного секретаря, Абрам Перетц, вошел в государев фавор еще при Павле Первом. Откупщик, пожалованный званием коммерции советника, сделавший состояние на корабельных подрядах и поставках соли в царскую армию, Перетц перебрался в Петербург в конце прошлого века. Сделавшись одним из основных интендантов армии, Перетц женился второй раз на лютеранке и принял лютеранскую же веру, а сразу по приезду в Петербург, не торгуясь, перекупил особняк князя Алексея Куракина, впавшего в немилость Павла. Особняк располагался на пересечении Невского и Мойки.
Несметное богатство помогло его сыновьям не только получить прекрасное образование, но и сделало их завидными женихами. Вот и Егор Перетц, оправдав чаяния отца, женился на дочери сенатора, баронессе Греневиц. Дальше тоже шло все как по накатанному льду: деньги отца и авторитет тестя-сенатора помогли способному и деятельному молодому кандидату прав Петербургского университета сделать стремительную карьеру. Причисленный сверх штата ко Второму отделению Собственной Его Императорского Величества канцелярии с чином коллежского секретаря, Егор Абрамович уже через восемь лет получил статского советника.
Назначенный в 1877 году членом Особого совещания под предводительством адмирала графа Ф. П. Литке, Перетц внес несколько дельных соображений в связи с возникшими обстоятельствами о представленных Госсовету Предположений «О мерах обеспечения убитых, раненых и без вести пропавших воинских чинов», был пожалован орденом Белого Орла и назначен Государственным секретарем.
«Вот только где тут все-таки связь с Ландсбергом? – размышлял про себя Путилин. – Престранная подобралась тут компания, однако! Ну, он и Александр Федорович Кони – понятно. Один поймал, второй судить будет. С Зуровым все тоже ясно: столичный градоначальник за все в ответе. Министр внутренних дел – ясно для чего. Ну а дальше-то что за публика? Секретарь государя императора – было бы понятно. Но секретарь-то наследника Цесаревича? Великий князь Николай Николаевич-старший? Да, конечно, он был главнокомандующим Дунайской армией в последнюю Турецкую кампанию, участником коей был и Карл Ландсберг – так что с того? «Дядя Низи», как именовали Николая Николаевича в кругу семьи, получил в прошлом году фельдмаршальские эполеты – но никто, в том числе и в самом царском семействе, не обольщались насчет умственных способностей великого князя. Недаром злые языки в Петербурге утверждают, что и Турцию-то русские побили не благодаря командующему, а вопреки его усилиям. Ценою крови и мужества русских солдат и офицеров, посылаемых на бойню бездарным царским дядею».
«Уж он-то присоветует «дельное»», – мрачно размышлял начальник Сыскной полиции, которому по долгу службы приходилось слышать немало злых анекдотов, высмеивающих многочисленные проявления откровенной тупости родного дяди государя императора. О его глупости, жадности и неразборчивости в знакомствах всерьез говорили и в Зимнем.
Служебные обязанности главы Сыскной полиции давали Путилину возможность близкого профессионального знакомства со многими благоглупостями Николая Николаевича-старшего. В путилинском сейфе лежали документы, неопровержимо свидетельствующие о шалостях августейшего дядюшки с подрядами на железнодорожные концессии. Россия стремительно покрывалась рельсами, железнодорожные подряды становились предметом спекуляций, откровенного мошенничества и не менее откровенного мздоимства. Во избежание всего этого государь взял многие концессионные вопросы под свой личный контроль – и тут же с легкостью отдал главные из них «на откуп» дядюшке! А тот – вот и назови его дураком! – беззастенчиво торговал концессиями и вопросами отвода и покупки земельных участков под прокладку железнодорожных путей. Скольких банкиров и высокопоставленных чиновников мог бы отправить в каторгу Путилин, если бы следы мздоимства не вели прямо в царскую семью!
Однако мерзавцы-мздоимцы прекрасно понимали это. И, будучи пойманными буквально за рукав, даже не пытались изворачиваться, а прямо называли соучастника и небескорыстного покровителя. А то и предъявляли, нарочито вздыхая, расписки Николая Николаевича в получении энных сумм «за оказанные услуги».
И очередное дело вынужденно спускалось на тормозах. Путилин отводил душу, хлеща по наглым мордасам спасительными для негодяев документами и отпускал их без каких-либо последствий. Несколько раз он порывался было получить высочайшую аудиенцию с тем, чтобы раскрыть глаза государя на позор, в который царя вовлекают помимо его воли. И каждый раз, по здравому размышлению, отказывался от этой мысли: как отреагирует император – еще неизвестно. А вот могущественных врагов у Путилина прибавится наверняка.
А вот и Лорис-Меликов в библиотеке объявился! «Хитрый генерал», «греко-армяшка», как называли его в Северной российской столице. Михаил Тариэлович давно уже заставил высший свет Санкт-Петербурга забыть о своем «инородческом» происхождении, а выслуженный графский титул и вовсе примирил его с чистопородными потомками древних русских родов. Путилин, не будучи лично знакомым с Лорис-Меликовым, тем не менее, хорошо знал этого человека. И глубоко уважал его – не только, впрочем, за истинный полководческий талант, проявленный во время турецких и кавказских кампаний. Лорис-Меликов проявил себя и настоящим дипломатом, убедив, например, население оккупированных русской армией во время Турецкой кампании земель принимать в качестве оплаты за фураж и продовольствие российские кредитные бумаги. А когда в южных губерниях сразу после Восточной войны вспыхнула эпидемия чумы, то именно его, графа Лорис-Меликова, государь направил в эти страшные места. Коварные турки, проигрывая войну, приготовили под конец для победителей чисто восточный «сюрпризец»: в плен русским сдавались целые полки зараженных чумой аскеров. От них зараза перекинулась на конвойных казаков, на жителей местностей, где были расквартированы опасные пленные. И если бы не решительные действия Лорис-Меликова – чума, возможно, уже сегодня гуляла бы по необъятным российским просторам, собирая свою смертельную многотысячную дань.
Задумавшись, Путилин даже вздрогнул, когда Лорис-Меликов как-то незаметно оказался прямо перед ним, дружелюбно улыбаясь и протягивая руку.
– Наслышан, весьма наслышан о ваших успехах на столь трудном поприще! – Чуть асимметричное восточное лицо графа с густейшими усами, переходящими в тронутые сединой бакенбарды, искренне улыбалось Путилину. – Знаете, Иван Дмитриевич, если бы я не опасался вызвать неудовольствие государя, то непременно переманил бы вас к себе в Харьков! Там очень, очень много работы для умных людей, да еще и с вашим опытом.
Польщенный Путилин хотел было возразить против столь лестной для него оценки, но Лорис-Меликов уже отошел от него, приветствуя остальных собравшихся.
А Путилин продолжал размышлять над составом этого странного экстренного совещания. К неразъясненной пока для него роли государственного секретаря Перетца теперь добавился и граф Лорис-Меликов, харьковский генерал-губернатор. Единственное, что связывало графа с «героем дня» Ландсбергом, было участие обоих в последней Турецкой кампании. Да и эта связь была весьма зыбкой: хорошо зная послужной список Ландсберга, Путилин был убежден, что военные пути-дорожки прапорщика и генерала нигде не пересекались.
Почувствовав чью-то руку на левом локте, Путилин немедленно обернулся и совсем близко от себя увидел озабоченное лицо председателя Окружного суда Кони.
– Что, тоже впервые в царских хоромах? – вместо приветствия зашептал Кони, крепко пожимая руку Путилина. – Пока не прибыл великий князь, давайте-ка отойдем в сторонку. Вы извините, Иван Дмитриевич, но у вас такой растерянный вид, будто виноваты в чем… Вот сюда, пожалуй, к окну. Ну-с, дражайший Иван Дмитриевич, вам уже, конечно, известна цель нашей встречи?