Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга первая (страница 32)

Всем Офицерам быть одетым в новую парадную форму при знаках, шарфах, перчатках и пр. Иметь при себе не менее 3-х пар чистых перчаток для смены.

Явиться на бал ровно в назначенное время.

Прибыв на бал, осмотреть исправность своей амуниции.

Пришедши в покои, не сморкать на пол, а иметь для того целые платки.

По стенам покоев похабных надписей не делать и членов человеческого тела не рисовать.

По прибытию на бал Особ царского рода и прочих женщин вести себя как можно скромней. Жопой к дамам не поворачиваться, при разговорах с ними рук в карманах панталонов не держать и членов не наяривать.

Во время танцев ног своим дамам не подставлять, к себе на колени не сажать и за жопы не щупать.

В буфетах до пьяна не напиваться, по углам комнат не плевать и пальцами не высмаркиваться.

Во время ужина за столом поганых и неприятных для дамского слуха слов не произносить и под столом рук соседних дам на свои члены не класть.

После ужина на балкон срать не выходить, а отправляться для этого в отхожие места.

При прощании с дамами делать трижды поклон и вообще вести себя на время бала прилично, яко подобает образованному русскому офицеру.

Пробежав глазами приказ, Ландсберг прищурился на товарища:

– Это что? Серьезно?

– Доподлинно и в серьез, – заверил Ивелич. – Только писано сие семьдесят лет назад! И подпись под памяткой стояла иная: Суворов!

– Забавно! – покрутил головой Ландсберг. – Ну, а как там балах на самом деле? Ты же у нас танцор изрядный, не раз командировался!

Ивелич пожал плечами:

– Я ж сказал – скучно! Гремит музыка, а ты стоишь где-нибудь у шторы и ждешь, когда распорядитель сделает тебе знак и позовет к какой-нибудь мегере.

– А если укрыться где-нибудь в буфетной?

– Еще хуже! Тогда распорядитель, заметив такой маневр, вполне может отметить в твоей аттестации склонность к злоупотреблению спиртным. А ты что думал, брат? Распорядитель на балах – царь и бог! Я доподлинно знаю несколько человечков, которые, будучи назначены распорядителями на балах, сделали себе целое состояние.

– За счет чего же? – полюбопытствовал Ландсберг.

– По сути, за сватовство своего рода. Записал за перезрелыми дочками на выданье мазурки со знатными, но, увы, бедными кавалерами. Или наоборот. Так что имей в виду, барон!

Обыватели часто завидовали красиво марширующим по столичным улицам военным частям. Однако мало кто из зевак мог бы поверить, что офицерская служба составляет 10–12 часов в день, включая субботы. Ландсберг, чье жалование во время военных действий в Туркестане и под Плевной доходило до четырехсот рублей, оказался буквально ошарашен необходимостью при жизни в дорогой столице укладываться в 40–45 рублей. Карл по-хорошему завидовал своему другу Ивеличу, ежемесячно получавшему из дома не менее тысячи рублей. Плюс к тому у Марка был целый сонм дядюшек и тетушек, которые то и дело отправлялись в мир иной, неизменно оставляя завещания в пользу любимого племянника.

Жалованье офицеров было смехотворным. Младший офицер в мирное время получал меньше, чем полуграмотный мастеровой на заводе. А расходы нес гораздо большие, чем тот же мастеровой. К примеру, все обмундирование офицер был обязан покупать себе сам, а только на «постройку» одного парадного мундира уходило 70–100 рублей. Почти столько же стоила аренда просторной квартиры, а «мелочи» вроде полковых праздников, оплаты прачке, походов в театры заставляли бравых гвардейцев частенько буквально голодать и делить вечерами с денщиком единственную булку или калач.

Заметив помрачневшее лицо друга, Ивелич решил перевести разговор на другую тему:

– Слушай, Карл! До бала у нас еще есть время, а в брюхе пусто, будто в полковом барабане! Может, поужинаем в приличной ресторации? Я угощаю!

Ландсберг отрицательно покачал головой:

– Марк, мы с тобой давние друзья! И ни к чему нам омрачать нашу дружбу твоими бесконечными, хоть и чистосердечными – я верю в это! – угощениями. Ты же знаешь, что я не имею возможности устраивать ответные дружеские вечеринки, и это страшно обидно и досадно!

– Да, и ты предпочитаешь одалживаться у своего бывшего квартирного хозяина, – с обидой констатировал Ивелич. – Хотя прекрасно знаешь, что у тебя есть друг, чья вина, по-твоему, состоит только в богатстве его семейства! Мне же просто некуда тратить то, что мне присылают родители и оставляют умирающие тетушки! Ну не пить же беспробудно, не просаживать деньги по картежным притонам! Изволь – давай считать это беспроцентными займами с отдачей когда-нибудь! Разбогатеешь ведь ты когда-нибудь, черт возьми! С такой-то головой!

– Одной головы для финансового процветания маловато, Марк! Нужен шанс судьбы, и если он мне представится – будь уверен, не упущу! А пока прошу: не будем о деньгах! Кое-что у меня осталось от жалования в военное время – на первое время хватит! А когда не хватит – даю слово: попрошу у тебя! Договорились?

Условившись встретиться на балу, друзья пожали руки и расстались. Ландсберг свернул в переулок, где была его казенная квартира, а Ивелич махнул лихачу и поехал искать приличную ресторацию.

Офицер – это изгой царской казны, припомнилось Ландсбергу чье-то горькое выражение. За непосильный труд офицер в мирное время получает сущие гроши. Даже необходимые расходы невозможно покрыть. А если офицер обзавелся семьей, то его смело можно назвать нищим, который кое-как сводит концы с концами и постоянно занимает деньги.

«Если, конечно, офицерская жена не графиня знатного рода и не дочь богатого заводчика», – хмыкнул Ландсберг, сворачивая в парадное дома, где жил. Но такая оказия простым смертным и не грозит!

Поднимаясь по лестнице, Карл Ландсберг не знал, да и не мог знать, что буквально через несколько часов непредсказуемая судьба подарит ему шанс, о котором он только мечтал…

– Позвольте, позвольте, господин прапорщик! – граф Тотлебен, прищурившись, властно остановил проходившего мимо Ландсберга. Тот, почтительно поклонившись и щелкнув каблуками сияющих сапог, совсем было хотел после приветствия инженер-генерала скромно затеряться в толпе. – А ведь мы, прапорщик, где-то встречались! Молчите, молчите – я сам должен вспомнить!

В огромном зале, украшенном гирляндами и цветами, гремел сборный духовой оркестр и висел неумолчный гомон от сотен одновременно говорящих гостей. Когда медь оркестра, выдохшись, замолкала, тут же вступала в «бой» струнная капелла. Столичное высшее общество давало один из многочисленных в ту пору балов в честь победителей Восточной войны – к великой радости семейств с дочками на выданье.

Ландсбергу уже доводилось бывать на этих шумных балах – но до сей поры лишь в качестве одного из дежурных офицеров Саперного лейб-гвардии батальона, встречавших гостей у входа и помогающих дамам и тучным кавалерам выбраться из экипажей. Сегодня же Карл вместе с поручиком Ивеличем был командирован сюда приказом командира и был, по сути, равноценным участником торжества.

В зале рябило в глазах от бесчисленного множества свечей, золотого шитья мундиров и блеска драгоценностей на дамах. Пройдя с Марком Ивеличем мимо двух величественных, словно иностранные посланники, мажордомов, Ландсберг невольно оробел от присутствия здесь множества старших офицеров различных родов войск и полков, от сверкания звезд на мундирах, многоцветья орденских лент. Он едва успевал почтительно приветствовать высокое воинское начальство, снисходительно кивавшее младшим офицерам, и в то же время ревниво следившее за соблюдением субординации. К тому же надо было беспрерывно уступать дорогу дамам, трудолюбиво рыскающим по залу в поисках знакомых.

Ландсберг довольно скоро безнадежно отстал от поручика Ивелича и потерял его в круговороте пестрой толпы. Осторожно пробираясь меж гостями в поисках тихого и спокойного уголка, Карл лицом к лицу столкнулся с инженер-генералом графом Тотлебеном. Тот был окружен группой адъютантов и собеседников и явно скучал здесь, изредка перебрасываясь словами с каким-то осанистым господином во фраке, украшенном звездой св. Владимира. Машинально ответив на приветствие гвардейца-прапорщика в мундире Саперного батальона, Тотлебен вдруг насторожился и окликнул Ландсберга. И теперь, нахмурив брови и досадуя на собственную память, пытался вспомнить явно знакомое лицо. Собеседник Тотлебена, почтительно замолчав, глядел на молодого офицера равнодушно и чуть сонно, терпеливо ожидая продолжения разговора.

– Ну конечно! Конечно, Плевна! – вспомнив, обрадовался Тотлебен. – Сентябрь прошлого года, если не ошибаюсь. Плевна, саперная рота, прапорщик… Позвольте, молодой человек – Ландсберг, если не ошибаюсь? – вы же тогда были в мундире подпоручика!

– Так точно, ваше высокопревосходительство! Однако после окончания военных действий, будучи причисленным к Саперному лейб-гвардии батальону, перевелся в него и, в соответствии с высочайшим повелением, был пожалован званием прапорщика.

– Да-да, я знаю это положение, Ландсберг! Слава Богу, память, оказывается, еще не подводит! – Тотлебен повернулся к собеседнику. – Позвольте вам представить, князь, прапорщика барона фон Ландсберга, боевого офицера!

– Князь Голицын, исполняющий должность Московского губернатора, – штатский слегка наклонил голову.

– Любопытнейшее знакомство у меня состоялось с этим молодым человеком! – продолжал меж тем инженер-генерал. – Вообразите, Владимир Михайлович, этот молодец с командой саперов под Плевной вдвое, если не втрое, сократил отведенный мною срок на возведение линии обороны на случай возможного прорыва турецких войск из осады!