Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга первая (страница 30)
– Пожалуйте за мной, ваша милость! – всунулся в дверь второй приставник. – Камера нумер восемнадцать – ваша-с.
Едва переставляя ноги, Ландсберг зашел в отведенную ему камеру, окинул безразличным взглядом стол и два табурета под окном с решеткою, две железных кровати друг напротив друга у стены. В углу у двери – большая лохань на полу и кувшин на полке. Карл несколько секунд постоял, выбирая койку, потом махнул рукой и повалился на левую. Накрылся грубой рогожей, заменяющей здесь и одеяло, и простыню – и провалился в небытие.
…Санки летели по лесу, по темному тоннелю, точно сотворенному природой из нависших над дорогой мохнатых елей.
– Быстрей! Да быстрей же! – задыхаясь от радостного смеха и морозного ветерка, кричала молодая женщина.
Он шевелил вожжами, бодрил жеребца разбойничьим посвистом и удалыми возгласами. Жеребец скашивал назад узкие воронки ушей и все прибавлял и прибавлял ходу. И сильно свистел ветер в ушах, звонко хохотала Мария, закутанная до самых глаз в медвежью полость.
А потом они стояли на сказочной красоты зимней поляне, и от пронзительной лесной тишины звенело в ушах. И дыхание их смешивалось, и он чувствовал, несмотря на мороз, сладкую свежесть ее щек. Он мог бы стоять так вечно – но Мария вырвалась, отбежала по глубокому снегу в сторону, к одинокой молодой елочке и наклонилась, рассматривая что-то под нижними ветками.
– Ой, смотрите-ка, Карл, что это?
Он подбежал и наклонился – а она, внезапно отскочив, тряхнула елку. Целый сугроб снега с колючих ветвей обрушился на Ландсберга под звонкий хохот Марии.
– Ах вы, шалунья! – нарочито хмуря брови, он бросился догонять ее.
Через несколько шагов, оступившись в глубоком снегу, она упала – и он упал на снег рядом. Нашел ее горячую ладошку, выскользнувшую из собольей муфточки.
– Мария… Моя Мария…
– Ваша… Мария далеко, – как эхо прозвучал шепот, внезапно перешедший почему-то в мужской баритон. – Ваше благородие, вставать пора! Колокол уже звонил!
Ландсберг открыл глаза и заморгал, увидел склонившееся над ним незнакомое доброе лицо в конопушках.
Боже, это был только сон… Сон, который приснился ему в первую ночь в неволе Литовского замка.
Ландсберг рывком сел, сбросил ноги на пол и внимательно рассмотрел разбудившего его человека. Невысокого роста, с белесыми волосами, потешно торчащими во все стороны.
– Вставайте, господин хороший, – тревожно повторил человек. – Тут не любят, когда по колоколу не встают!
– Ах да! – Ландсберг встал, с отвращением сунул ноги в грубую обувку-коты. – И что же теперь надо делать?
– А ничего, ваш-бродь! В коридор выйдите и возле двери станьте. Сочтут вас господа тюремщики, молитва начнется. А потом идите себе с Богом обратно… А я пока приберусь туточки.
Ландсберг вышел через распахнутую дверь в коридор, наполненный негромким гомоном голосов. Оглянулся по сторонам – везде у распахнутых дверей по одному-двое стояли люди в таких же серых, как у него, рубахах и штанах. Ближайшая пара, завидев Ландсберга, замолчала, и люди принялись молча разглядывать новенького. Один из них слегка поклонился, Ландсберг машинально ответил на поклон.
Из глубины коридора вдоль дверей медленно шли четверо приставников в черных тюремных мундирах. Вчерашняя смена сдает арестантов новой, догадался Ландсберг, заметив, как один из тюремщиков что-то отмечает карандашом на доске.
Дойдя до Ландсберга, новый приставник вопросительно посмотрел на него. Карл молчал – не зная, что нужно делать, говорить – да и надо ли вообще? Приставник начал хмуриться.
– Это новенький, – просунулся к его уху один из вчерашних тюремщиков. – Привезли поздно вечером, порядков еще не знает, – и громко, обращаясь уже к арестанту, добавил: – При обращении чина тюремной администрации к арестанту тому надлежит громко назвать свое имя, происхождение и предъявленное обвинение. Либо, в случае осуждения, статью Уложения о наказаниях.
– Фон Ландсберг, дворянин, – выдавил из себя Ландсберг. – Обвиняюсь в убийстве.
– Почему на арестованном домашнее белье?
– Доктор разрешил его благородию.
– Белье снять и немедленно сдать на склад. Господин доктор пусть распоряжается у себя в лазарете!
Приставник что-то черкнул на доске и двинулся по коридору дальше. Сочтя всех арестантов, он развернулся и пошел к служебному помещению. Двое из вчерашней смены, поравнявшись с Ландсбергом, скорчили одинаковые гримасы, словно говоря: мы, мол, тут ни при чем!
Кто-то в дальнем конце коридора хорошо поставленным голосом начал читать православную молитву. Арестанты, не слишком складно, вторили или просто шевелили губами. Ландсберг снова почувствовал себя белой вороной: он был лютеранского вероисповедания.
Молитва закончилась, и большая часть арестантов исчезла за дверьми своих камер. Несколько человек продолжали стоять, и Ландсберга осенило: это те, кто работает в мастерских. Приставников не было видно, и он, помедлив, побрел в свою камеру.
Пока Ландсберг был на пересчете, проворный мужичок с белыми вихрами взбрызнул из кувшина пол и шаркал по нему веником. Заметив, что Карл направляется к кровати, мужичок предупредительно выпрямился и покашлял:
– Гм! Господин офицер, дозвольте сказать, что приставники не одобряют дневное пребывание на кроватях. Не все, правда – но сегодняшние, – мужичок пугливо оглянулся на дверь, – сегодняшние сущие псы! Вы уж, ваш-бродь, на тубалеточку пока присядьте, ага…
Ландсберг послушно сел на табурет, с вялым интересом поглядывая на мужичка.
– Как же тебя зовут, братец? Кто такой, откуда взялся?
– Мы из поварского отделения, – широко улыбнулся мужичок. – То есть там и повара, и прислуга за все обитает-с. А зовут меня Василием. Печонкины мы, то есть.
– Василий? Вася, значит… Кто ж тебя позвал, Вася-Василий? У меня ведь денег нету – за уборку платить. Все отобрали.
Мужичок замахал руками.
– Бож-же упаси! Рази я спрашиваю? Кликнули вчера вечером охотника у барина нового убирать, я и вызвался. Все лучше, чем в камере день-деньской сидеть – нас-то, простых, так-то вот не выпускают. За делом только, да-с… А деньги что? Разживетесь, ваш-бродь, и ежели будет на то ваша милость – заплотите. Нет – я не буду в обиде.
– Где ж я разживусь, Василий? – усмехнулся Ландсберг. – Разве что попросить из тех денег, что отобрали? Но дадут ли?
– Про те деньги забудьте, ваш-бродь! Их отдадут, ежели выпустят отсель. А разжиться деньгами вам надо непременно! Без денег совсем в тюрьме плохо! Ни табачку купить, ни одежку приличную справить. Да и приставники придираться станут, ежели полтинничком кой-когда не поклониться. Нешто у вас на воле родной души нет? Али друзей-товарищей?
Ландсберг помрачнел: его семья еще не знала, что он арестован. Каков удар будет для матери! Для сестер, для брата… Тюремщик вчера говорил, что может отправить депешу. Но писать про арест никак невозможно! Сообщить, что болен и просит брата приехать?
Мужичок, между тем, подошел поближе и продолжал вполголоса учить новичка тюремным хитростям:
– Денюжки, ваш-бродь, просите некрупными ассигнациями: сдачу в тюрьме не дождетесь! Правда, мелкие прятать хлопотнее, чем одну бумажку, да я вас научу! Или вот коты у вашего благородия совсем непотребные, ножки быстро собьете в них – значит, штучные заказать здешнему сапожнику надо. Напишете прошение своему приставнику – он економу передаст, и тот из ваших денежек за заказ удержит один рубль и восемь гривен. А ежели желаете, сапожнику тому я два слова шепну – они тоже в нашем отделении обитают, сапожники-то! Он с вас и мерочку снимет, и кожу мягкую поставит, и тайничок в котах сделает. Для денюжек, то есть. Приплатить ему, конечно, надо будет за такой фасон – зато ни в жизнь при обыске не найдут-с!
– А что, здесь и обыски бывают? – удивился Ландсберг. – Чего же искать, если при поступлении у арестанта и так все отнимают?
– Как же без обысков? – в свою очередь удивился Василий. – Обыскивают! То есть вас, благородных, изредка, конечно. Или нарочно, ежели найдут где-нибудь приготовления к побегу – тогда пыль столбом по всему замку! Голытьбу не обыскивают, которая во втором отделении обитает – а чего у них искать-то? Седьмое с шестым тоже не шевелят, там инвалиды из арестантских рот сидят – голытьба да бродяги безродные. А вот, ежели сказать, третье, четвертое или пятое отделения, так там через день ищут, потому как в третьем воры да ширмачи, а в четвертом-пятом отпетые сидят, которые уже все каторги с пересылками прошли. Там и ножики находят, и винцо, и карты. Там умельцы собраты, денюжки покажи – вам и пачпорт такой могут сделать – от настоящего не отличишь, ваш-бродь!
– Знаешь, Василий, называй-ка ты меня по имени-отчеству лучше! – перебил Ландсберг. – Какое я благородие, если такой же арестант? Карлом Христофоровичем зови. И садись, чего навытяжку стоишь?
– Как будет вам угодно, ваш… То есть Карл Христофорыч! – Мужичок осторожно присел на краешек второй табуретки.
– Так как же это все проносят сюда – и ножи, и карты? – недоверчиво поинтересовался Ландсберг. – Меня вот при поступлении догола раздели и всю одежду вольную отобрали. Белье – и то прощупали перед тем, как вернуть.
– Про тонкости не знаю, Карл Христофорович. Да и знать не хочу, – затряс головой Печонкин. – Знаете, как тут говорят? Меньше спросишь – дольше проживешь. Ежели тюремная сволота всякая – простите на худом слове – ежели заподозрит, что к начальству с доносами человек бегает – не жить тому! Везде достанут, так-то! Но коли вам в диковинку способы разные… Скажем, предположение имею, ежели интересно вашему благородию. Что помельче – в заднем проходе заносят, – Василий показал пальцем у себя. – И через господ тюремщиков добывают нужное, ежели деньги есть. Вот Рассоха из четвертого отделения сам хвалился, слышал я, что шило в проходе у себя схоронил, а тут вынул, рукояточку приделал. Карты здесь, ежели хотите знать, за рубь-два тюремщики принесут. А чего? На воле-то карты в три гривенника в любой лавке. А тут не менее рублевика – чего ж не принести? Жалование у господ тюремщиков невеликое, детки есть-пить просют. Винцо, к примеру, взять опять-таки: заплатишь впятеро – принесут. Не всем, конечно. На кого господа тюремщики взъярятся – очень грустную жизнь могут устроить. Не то чтобы принести с воли безделицу малую – придираться начнут ко всему. Прогулок лишат, в сырую камеру переведут, чуть что – докладная смотрителю замка, господину Сперанскому. А тот в карцер посадит. Вот уж чего страшней тут нету – так это карцер… Ну это я так говорю, к случаю. С тюремщиками поладите – и все вам тут будет!