Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга первая (страница 24)
– А с другой стороны баррикад – разночинцы, эти самые бомбисты, трусоватые и неумелые террористы. Кто они? Недоучившиеся студенты, «зеленая» молодежь безо всякого жизненного опыта, без багажа знаний и умений. Разве не так, Александр Романович?
– Вы судите лишь по внешним показателям, господин Победоносцев! – Шеф жандармов внимательно рассматривал тлеющий кончик сигары. – И потом, хотелось бы напомнить вам – как, впрочем, и прочим недоумевающим нынче господам – одну известную всем аксиому. Суть ее в том, что догонять всегда труднее, нежели, выйдя с субъектом погони одновременно, а то и заблаговременно, настигнуть его в самое короткое время. И еще, Константин Петрович: не Жандармский корпус, не полиция дали начало всем этим безобразиям! Общество, дражайший Константин Петрович! Общество породило, правительство слиберальничало! А теперь мы все спохватились, и не нашли ничего лучшего, как кидать камни в того, кто поближе! В вашего покорного слугу! Позвольте самый простой пример? Ежели не ошибаюсь, Константин Петрович, вы тоже некоторым образом причастны к последней судебной реформе?
Все аргументы Дрентельна Победоносцев знал еще до того, как тот открыл рот. И ничего не стоило Константину Петровичу, блестящему оратору и правоведу, одержать в этом споре свою очередную демагогическую победу… Но такая победа сегодня была Победоносцеву не нужна. Поэтому он лишь коротко дернул щекой и наклонил голову, соглашаясь с собеседником.
– И все-таки что-то делать надобно, Александр Романович!
– И не что-то, а улучшать агентурную работу в среде бунтовщиков, – уже без улыбки вздохнул Дрентельн. Резко поднявшись из кресла, он в несколько шагов пересек отдельный кабинет ресторации и рывком распахнул тяжелые бархатные шторы, отгораживающие собеседников от общей залы. – С вашего позволения, Константин Петрович, я шторы задергивать не буду: так нас подслушать труднее… Так вот – агентура. Конечно, и у меня, и у полиции в среде революционеров есть свои людишки. Именно людишки, не люди пока! И станут ли людьми, то бишь ценными агентами – большой вопрос. Личностей у нас там нету! Мелочь, шваль, дармоеды, любители казенных подачек!
– Зачем же переводить казенные деньги на дармоедов?
– А я и не перевожу! Знаете, даже воробышек по зернышку клюет. Насчет дармоедов я погорячился, Константин Петрович! Таковых не держу. И смею заверить, что каждый рубль наградных из секретного фонда отдачу имеет весомую. Хотелось бы больше, конечно! Очень хотелось бы! Но, верьте слову, Константин Петрович, один хороший полноценный агент всего моего секретного фонда стоит! А тратить тысячи на одного-единственного – ну двух человек! – мне никто не позволит. Дорогонько, да и долгое дело это – ращение такого агента.
– А если бы позволили? – Победоносцев, сверкнув стеклами очков, оглянулся на дверной проем.
– Агентов-провокаторов надо воспитывать сызмальства, из мальчишек. В специальных, как мне мыслится, учебных заведениях, под бдительным надзором умных педагогов и воспитателей. Чтобы вырос мальчишка не только в ненависти к ниспровергателям – чтобы умел эту ненависть прятать. Чтобы Отечество не за деньги любил – за идею! Чтобы не дрогнула у него рука, когда придет время, доказать свою верность Отечеству и престолу кровью не только врагов – но и друзей! Кровью невинных жертв. Только тогда ему поверят революционеры. Лет этак десять на одного такого молодца потратить придется – да и только ли времени? Вот скажите мне как на духу, Константин Петрович, позволят мне ради великого дела дать соизволение на то, чтобы мой агент депутата или губернатора, скажем, застрелил? Ведь только в подобном случае внедренному в революционную среду агенту его собратья-революционеры до конца поверят. А, Константин Петрович?
– Надеюсь, вы не ждете, чтобы я ответил на ваш вопрос? Впрочем, извольте. Чисто гипотетически, разумея о высшем благе, малою пешкой, как в шахматной игре, можно и пожертвовать. Только и тут возникает вопрос – теперь уже к вам, Александр Романович. Будет ли стоить ваша большая игра сей кровавой жертвы? Игра – дело будущего. Еще неизвестно – состоится ли? Пешечка-то ведь тоже человек. Муж, отец, сын и брат чей-то. Ныне живущий!
– Опасный оборот наш с вами разговор приобретает, Константин Петрович! – вновь заулыбался Дрентельн. – Тут, пожалуй, и раздернутая занавеска не спасет! Может, на улице продолжим? Ужин был превосходен, как и коньяк, благодарствую. Теперь можно и голову прогулкой освежить – а наши экипажи пусть следом потихоньку катятся… Вы ведь не даром меня в ресторацию пригласили, Константин Петрович, а? Признайтесь!
– Да, разговор наш не закончен, господин генерал. Собственно, он даже не начинался. Что ж, прогуляемся! Первый мостик доверия, смею надеяться, мы с вами совместно уже проложили, не так ли? Теперь надо бы попробовать пройти по этому мостику.
Выйдя на вечернюю улицу, собеседники не спеша зашагали по набережной Фонтанки. Редкие фонари только подчеркивали сгущающиеся сумерки. Экипажи шефа жандармов и члена Государственного совета медленно тянулись следом. За ними угадывались в темноте фигуры двух верхоконных казаков: после последнего покушения на свою персону Дрентельн перестал пренебрегать охраной.
– Сегодня у меня состоялся весьма откровенный разговор с Наследником престола Его Высочеством Александром Александровичем и его августейшей матерью-императрицей, – прервал наконец молчание Победоносцев. – Нам всем выпал удел – сбитая с толку, расшатанная и смятенная Россия. И Наследник, слава Богу, ясно осознает это. Александр Александрович пребывает в ужасе и прострации от деяний и намерений своего отца, государя императора. Его шокирующая всю честную Россию и Европу связь с Долгорукой давно уже выросла чрез границы личной жизни императора. Наследник видит в ней, прежде всего, угрозу династическим традициям Дома Романовых. Государь официально, как вы знаете, признал своих детей, прижитых им от княгини Долгорукой. На их банковские счета высочайшим повелением, хоть и тайно, недавно положены ценные бумаги стоимостью более трех миллионов рублей! Все попытки Наследника – разумеется, в мягкой и дипломатической форме – обратить внимание своего монаршего отца на двусмысленность его положения вызывают у государя резкий отпор. Он постоянно холоден с Наследником, и эта холодность распространяется на всех членов августейшей семьи. Недавно Его Высочеству передали фразу государя, которая при всей внешней безобидности не может не вызвать самых серьезных опасений в вопросе престолонаследия…
Дрентельн молчал, приноравливая свой шаг к стремительной, не по возрасту, походке Победоносцева. «Серый кардинал» Зимнего явно ждал одобряющей реплики собеседника, но Дрентельн хорошо помнил судьбу одного из своих предшественников на посту шефа Жандармского корпуса, графа Шувалова. Всесильный, казалось бы, граф совершил серьезную оплошность: он осмелился примкнуть к «партии императрицы» и позволил себе в приватном разговоре пренебрежительно назвать княжну Долгорукую «дрянной девчонкой». Императору об этом отзыве тут же донесли. Александр II, и без того недовольный пристальным вниманием к своей возлюбленной, не простил Шувалову такой оценки вмешательства в свою личную, как он полагал, жизнь. И граф был незамедлительно отправлен послом в Англию. По сути дела, это была малопочетная ссылка.
Двое следующих начальников III Отделения Собственной Его Императорского величества Канцелярии сделали из промашки Шувалова ясный вывод, и уже никогда не осмеливались становиться на дороге влюбленного монарха. Не собирался портить свою карьеру и Александр Романович Дрентельн. Он и без того ощущал ледяную холодность императора, вызванную неспособностью Жандармского корпуса раз и навсегда покончить с «нигилятиной», совершившей целый ряд покушений и на монарха, и на близких ему людей.
Искренне ненавидя неугомонных революционеров, расправившихся-таки с его предшественником, генералом Мезенцевым, и делавших попытки убить и его самого, Дрентельн в глубине души относился к Александру Второму без всякого сочувствия. И даже тайно злорадствовал и по поводу вполне естественного опасения императора за свою жизнь, и по поводу того, что активность покушающихся вынудила-таки Александра отказаться от привычных пеших прогулок вокруг Зимнего по утрам.
Располагая всеми подробностями двух последних покушений на жизнь Александра, Дрентельн с удивлением несколько раз ловил себя на смутном чувстве досады по поводу счастливого спасения императора. То были очень опасные мысли, и шеф Жандармского корпуса прилагал все усилия к тому, чтобы никогда и ни при каких обстоятельствах не дать кому-либо даже повод подумать о том, что охранитель престола мог о таком помыслить.
Вместе с тем, анализируя порой причины своей внутренней неприязни к царю, Дрентельн ясно осознавал, что эти причины не имеют отношения к самой личности Александра. Чисто по-человечески Дрентельну даже импонировали мужские качества монарха, не побоявшегося открытой конфронтации со своим семейством и твердо отстаивающего свое право на любовь.
«Кто же без греха?» – рассуждал Александр Романович. Кто же без греха, какой мужчина без интрижек «на стороне»? А царь – разве не такой же мужчина, из плоти и крови? Другое дело, что царские интрижки, как правило, заканчиваются для монарших пассий весьма грустно – как минимум, отлучением от двора. Александр же не воспользовался этой «государевой привилегией», не отказался от любимой».