Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга первая (страница 23)

– Ну а ты сам как считаешь? Наверняка ведь что-то уже придумал? Разве не так?

– Думаю, что для начала надо как-то убедить Ландсберга воздержаться от публичных обоснований своего преступления. И ни в коем случае не называть на суде имени невесты. Это внушение может сделать судья – при предъявлении Ландсбергу обвинительного заключения. Он может объяснить, что его откровенность станет пагубной для любимой, что это будет иметь непредсказуемые последствия для общества, которое к такой правде не готово. Взамен следует пообещать Ландсбергу минимальный срок положенного по этой статье закона наказания. Не нужно забывать и того, что теперь его, как уволенного в отставку, будет судить не военный суд, а суд присяжных. Оправдали же они эту Засулич, которая стреляла в человека с намерением убить!

– Но… Ты ведь уже все решил, Александр! Зачем же тебе тогда мой совет?

– Вопрос в том, согласится ли с этим судья, Катюша? Я не сомневаюсь: если просьба будет исходить лично от меня, то отказа ожидать трудно. Но и в тайне моего участия в Ландсберге тогда не удержать. Я мог бы попросить принять в нем участие моего дядю, великого князя Николая Николаевича-старшего. Он – официальный шеф лейб-гвардии Саперного батальона. И ему по этому статусу должно печься и о чести батальона, и о его офицерстве. А как члену августейшей семьи – ему будет прилично проявить заботу и о реноме государыни-императрицы, в чьем штате состоит несчастная Мария Тотлебен. Но – увы, Катюша! Ты же знаешь, что «дядя Низи» глуп, как лошадь! Он далеко не дипломат и к тому же терпеть не может судейских. Ты же помнишь скандал с его пассией, этой балериной мадам Числовой?

Долгорукая машинально кивнула, а император напомнил:

– Во время турецкой кампании «дядя Низи» тайком взял ее в свою ставку, а эта отчаянная женщина рьяно взялась помогать любовнику по интендантской части. И изрядно при этом нажилась на комиссионных отчислениях от поставок. Все, конечно, потом открылось. Виновные пошли под суд, да и сама мадам Числова едва не отправилась по Владимирскому тракту. А «дядя Низи» заступиться вздумал. На следственную комиссию взъелся, защиты у меня искал. Я тогда ему по-хорошему пытался объяснить, что он компрометирует наше семейство. Тогда он на судейских переключился – будто они все и подстроили. Впрочем, речь не об этом… Как ты думаешь, милая, может, подключить к нашему «заговору» Егора Абрамовича Перетца, государственного секретаря? Он очень умен – впрочем, как все прочие евреи, им в этом не откажешь. А, Катя?

– Жалко, что Михаила Тариэловича сейчас в Петербурге нету, – вздохнула Долгорукая. – Егор Абрамыч, конечно, умница, но Лорис-Меликову я как-то больше доверяю. И он боевой генерал к тому же. Кому, как не герою турецкой кампании, за офицера вступиться!

– Катюша, ты у меня умница! – Император в волнении вскочил с канапе. – Признайся, ты знала, что Лорис-Меликов днями депешей испросил у меня дозволения посетить столицу по важному безотлагательному семейному делу? Знала?

– Клянусь, Саша! Не знала!

– Верю, верю! – рассмеялся Александр, донельзя довольный совпадением своих мнений с рассуждением Екатерины. – Ответную депешу я приказал отправить ему еще третьего дня. Генерал на подъем легок, значит, не сегодня-завтра будет здесь. Ты умница, Катя! Куда твоему Михаилу Тариэловичу! – Император сияющими глазами поглядел на дверь детской и снова поцеловал любимую – уже не по-отечески. – Скажи-ка бонне, чтобы не пускала пока сюда детей, – шепнул он.

– Ваше императорское высочество, вам стоит только приказать! – Долгорукая, встав, присела перед Александром в шутливом реверансе. – Хотя должна вам заметить, что в такие минуты вы мне напоминаете не умудренного жизнью государя, а нетерпеливого Ромео. Кстати, мадам хорошо знакома с вашими обычаями. Дверь, кажется, уже заперта!

Александр радостно рассмеялся. В такие минуты он и сам с трудом осознавал, что ему уже 61 год…

– Вы не будете возражать, Константин Петрович? – шеф жандармов Дрентельн достал из кармана манильскую сигару и вопросительно посмотрел на Победоносцева. Тот нехотя, едва заметно дернув щекой, кивнул, и шеф расцвел, как мальчишка, получивший желанную игрушку. – Благодарю.

Дрентельн аккуратно отсек золотой гильотинкой кончик сигары, с удовольствием понюхал ароматный коричневый табачный цилиндр, лизнул отставший было лист, поправил красную фирменную наклейку-колечко и только после этого зажег длинную шведскую спичку. Победоносцев, не меняя обычно-кислого выражения лица, терпеливо и неодобрительно следил за эволюциями и «священнодействиями» собеседника. А тот, раскурив сигару, окутался клубами пахучего дыма. Разрешение собеседника, не переносящего обычно табачный дым и самих курильщиков, еще раз подтверждало только одно: главный жандарм империи сегодня очень нужен этому человеку!

Дрентельн и сам обладал немалой властью. Шеф III Отделения был не только пугалом разночинцев – его побаивались и многие министры, и высокопоставленная придворная камарилья. Однако Победоносцева опасался сам Александр Романович. Шеф жандармов опирался на мощь всесильного Корпуса жандармов, а Победоносцев брал страстной логикой убежденного в своей правоте оратора. Оратора, приближенного к царской семье – к такому попробуй не прислушайся! Если уж государь-император поступает частенько по подсказке «великого инквизитора» – подданным сам Бог велел!

Тучный шеф жандармов чуть отодвинул свое кресло от стола, чтоб не стеснять чрева. Вытирая платком шею, незаметно расстегнул верхнюю пуговицу мундира. Победоносцев столь же кисло глядел на Дрентельна сквозь круглые очки и откровенный разговор начинать не спешил.

Прошедший всю служебную лестницу в сенате и сумев впоследствии обратить на себя благосклонное царское внимание, Победоносцев не без основания слыл опытным физиономистом и «человеческим знатоком». Его ни на мгновение не обмануло и не расхолодило показное добродушие и мальчишество шефа жандармов. Таящийся в тучном и с виду неповоротливом теле сгусток энергии мог в любую секунду вырваться наружу. Маска простодушного увальня усыпляла бдительность собеседников, позволяла как бы не замечать, пропускать мимо ушей несуразности, оговорки, а то и прямую крамолу. Но горе тому – даже из сильных мира сего – кто, забывшись и наговорив в задушевной, казалось бы, беседе лишку, впоследствии вставал на пути Дрентельна… Или даже на пути к его очередной награде, к возможности отличиться.

Готовясь к решительному разговору с Дрентельном, Победоносцев знал, что свою партию он должен сыграть максимально точно. Не скомпрометировав себя, сказать достаточно много для того, чтобы Дрентельн поверил в искренность собеседника, не ушел от разговора. И уж, конечно, не побежал бы с докладом о заговоре во дворец, к престолу.

– Александр Романович, не так давно мне довелось слышать забавное объяснение неудачам государевых слуг на ниве их неустанной борьбы с революционерами, – Победоносцев чуть склонил голову и глянул на собеседника поверх очков. – Не обидитесь, если перескажу?

Дрентельн протестующее описал сигарой круг, усмехнулся:

– Вряд ли вы сообщите мне сейчас нечто новое, Константин Петрович. Моя миссия, увы, весьма неблагодарна, и я, увы, давно привык ко всякого рода домыслам, извращенному пониманию и даже оскорблениям. Сделайте одолжение, не стесняйтесь!

– Государю пытаются внушить мысль, что бесчинства вольтерьянцев могут быть объяснены лишь нежеланием вашим оказаться в положении некоего удачного, но не слишком дальновидного охотника. Проявив единожды недюжинное усердие, сей охотник за короткое время истребил в лесу всю дичь, и за ее отсутствием сделался ненужным своему господину.

– Вы деликатный человек, господин Победоносцев! В том разговоре, который вы изволили припомнить, сравнение шло не с охотником, а с глупым сторожевым псом, который благодаря своему усердию отвадил от господского двора всех воров и разбойников. И сделался для господина ненужным дармоедом… Так, если не ошибаюсь, ваш знакомец высказался? Нет, Константин Петрович, я не хитрый расчетливый пес! Видит Бог, я денно и нощно пекусь о жизни и здравии нашего государя и благополучии в государстве. И причины буйного расцвета вольнодумия в России следовало бы поискать в другом.

– Но, как бы там ни было, неудачи Жандармского корпуса дают пищу и для других выводов, не менее для вас обидных! – живо возразил Победоносцев.

– Вы хотите сказать, что я просто плохой охотник? Никчемный брехливый пес, которого за неумение надо выгнать со двора и взять на службу другого? Побойчее и понюхастее?

– Боже упаси, Александр Романович! Я даже в мыслях такого не держу! Но, согласитесь, порой трудно найти причину неудач в военных действиях армии, которая доминирует над противником и числом, и вооружением, и уменьем… Я слышал, Александр Романович, что отбор кадров в Жандармский корпус жесточайший. Что для поступления туда надобно иметь не только безупречный послужной список и незапятнанную биографию. Что для поступления в Корпус необходима высочайшая эрудиция, умение размышлять и делать максимум выводов из минимума фактов. Разве не так?

– Вы хорошо, однако, осведомлены! – вновь вежливо усмехнулся Дрентельн.