Вячеслав Гот – Тайна последней кареты (страница 3)

Фрэнсис слушал, не перебивая, устремив взгляд куда-то в пространство над головой инспектора. Его длинные пальцы барабанили по столешнице бесшумной дробью.

– Итак, – произнёс он наконец, когда Локсли замолчал. – У нас есть труп честного клерка, который вечером смотрел «Фауста» – историю о договоре с дьяволом и напрасной душе. Он уносит с собой портфель с бухгалтерской мистификацией, цифрами, ведущими в никуда. Его убивают точным ударом, словно устраняют бракованную деталь в сложном механизме. Тело возвращают в карету, делая её не средством передвижения, а саркофагом, катафалком. А кучер видит зелёные ставни, которых не существует. Зелёный – цвет надежды, но также и цвет яда, ирреальности. Мистификация на мистификации.

Он встал и подошёл к окну, глядя на темнеющую площадь.

– Вы искали преступление, инспектор. А вам подбросили легенду. Миф. Кто-то очень умный и очень театральный разыгрывает спектакль, где каждый предмет – реквизит, а каждое действие – намёк. Зачем?

– Чтобы запутать следы? – предположил Локсли.

– Нет. Чтобы их обозначить. Но не для вас. Для кого-то другого. Убийца оставляет подсказки, как в детской игре, но игра эта адресована не полиции. Полиция – лишь невольный зритель в первом ряду. Настоящее послание предназначено тому, кто поймёт язык этих символов.

Фрэнсис повернулся, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который одновременно и восхищал, и беспокоил Локсли.

– Вам нужно отдать мне три вещи. Нет, четыре.

– Что именно?

– Во-первых, тот самый обрывок шёлковой подкладки. Во-вторых, точную копию одной из бухгалтерских страниц из портфеля. В-третьих, билет в оперу. И в-четвёртых… – он сделал паузу, – адрес кучера. Мне нужно поговорить с ним лично. Не как с подозреваемым, а как с проводником. Он видел то, чего не осознаёт.

Локсли колебался. Передавать вещественные доказательства частному лицу – грубейшее нарушение. Но тупик был абсолютным.

– Хорошо, – сдавленно сказал он. – Но всё будет неофициально. И я иду с вами к кучеру.

– Как пожелаете, – легко согласился Фрэнсис. – Но, инспектор, приготовьтесь. Мы не ищем убийцу. Мы пытаемся прочесть пьесу, в которой уже сыграли первую кровавую сцену. И следующее действие, боюсь, не заставит себя ждать. Тот, кто затеял этот «спектакль», вряд ли остановится на одном акте.

Он взял со стола бронзовую маску и на мгновение приложил её к своему лицу, глядя на Локсли пустыми глазницами.

– В конце концов, в «Фаусте» тоже больше одного акта. И дьявол приходит за своей платой не сразу.

Глава 4. Логика и ладан

Конюшня, где стояла злополучная карета, была оцеплена, но страж у ворот, завидев инспектора Локсли, лишь кивнул и пропустил его и странного господина в бархатном халате, который казался здесь более неуместным, чем слон в посудной лавке.

Кастор Фрэнсис остановился на пороге, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. Его взгляд скользил не по предметам, а по пространству: от высоких стропил, затянутых паутиной, до каменного пола, испещренного бороздами от бесчисленных колёс. Воздух был густым коктейлем из запахов, который обычный человек воспринимал бы просто как «вонь конюшни». Но Фрэнсис, казалось, дегустировал его.

– Навоз, конечно, – тихо проговорил он, делая медленный вдох. – Опилки, старый деготь для колёс, ржавое железо, влажная шерсть лошадей… и страх. Застарелый, въевшийся в дерево страх кучера, который нашёл тело. Он ещё здесь, висит в воздухе, как миазмы.

Он подошёл к карете. Экипаж №194 стоял отдельно, отгороженный верёвкой. Тело, конечно, давно увезли, но от присутствия смерти, казалось, остался нестираемый отпечаток. Фрэнсис обошёл её кругом, не касаясь, пристально изучая.

– Вам не кажется странным, инспектор, – начал он, – что карета стоит так идеально ровно? Все остальные экипажи стоят как попало, их загоняли уставшие кучера. А этот – точно по линии, параллельно стене. Будто его поставил не испуганный человек, а автомат. Или его откатили сюда уже потом, нарочито аккуратно.

Локсли, который этого не заметил, промолчал, чувствуя легкое раздражение.

Фрэнсис подошёл к дверце. Он не стал её открывать сразу. Вместо этого он опустился на корточки, изучая подножку и пространство вокруг неё. Грязь на металлической пластине подножки была сбита, но не равномерно, а будто бы её скребли, царапали чем-то твёрдым.

– Смотрите, – указал он пальцем. – Здесь, на краю, остались мелкие, почти невидимые соринки. Не опилки, не солома. Похоже на древесную стружку, но очень светлую, почти белую. Сандаловое дерево, возможно.

Затем он приоткрыл дверцу. Тяжёлый, сладковатый запах ударил в нос, несмотря на прошедшее время. Локсли невольно поморщился. Фрэнсис же закрыл глаза и сделал глубокий, медленный вдох, как сомелье, вдыхающий аромат старого вина.

– Да, – прошептал он. – Кровь, конечно. Кожаная обивка, пот… и что-то ещё. Что-то, что не принадлежит этому месту.

Он залез внутрь кареты, двигаясь с грацией крупной кошки, несмотря на свой рост. Внутри было темно. Он не стал зажигать спичку, дав глазам адаптироваться. Его руки скользили по кожаной обивке сидений, не нажимая, а лишь ощупывая текстуру.

– Убийство произошло не здесь, – констатировал он. – Нет брызг, нет следов борьбы. Тело принесли. Но что-то убийца или тот, кто подкладывал тело, уронил. Маленькую частичку себя.

Он наклонился, почти уткнувшись лицом в щель между сиденьем и стенкой кареты. Локсли смотрел на него с плохо скрываемым недоумением: что этот чудак надеется там найти?

Фрэнсис замер. Потом, с невероятной осторожностью, вытащил из складок халата пинцет с тончайшими кончиками. Он погрузил его в щель и, после нескольких секунд кропотливой работы, извлёк нечто.

На ладонь, застланную белым носовым платком, он положил крошечный, не больше ногтя мизинца, обрывок ткани. Но не шёлковой подкладки, как найденный ранее. Это была плотная, грубая ткань, цвета тёмной охры, с едва заметным, стёршимся узором. И это было не главное.

Фрэнсис поднёс обрывок к самому лицу и снова вдохнул. Его глаза сузились.

– Церковный ладан, – произнёс он чётко. – Смола ладана, смешанная с миррой. Дорогая, качественная смесь. Не та дешёвая курительная смесь, что жгут в трущобах для запаха. Это запах богатой, старой церкви. Католической, вероятно. Или высокой англиканской, склонной к ритуалу.

Локсли нахмурился.

– От одежды священника?

– Возможно. Или от одежды человека, который долго находился в таком месте. Ладан въедается в шерсть, в лён. Его не выветрить за день. – Фрэнсис положил обрывок в маленький серебряный контейнер. – И ещё один момент. Этот обрывок – не от современного одеяния. Обратите внимание на плетение нити. Ручная работа, архаичный узор. Похоже на ткань рясы монашеского ордена или… или на часть какой-то ритуальной облачения.

Он выбрался из кареты, отряхнул халат, хотя пыли на нём не было.

– Итак, инспектор, складываем новую мозаику. Наш второй актёр, тот, кто переносил тело, – человек, связанный с церковью. Но не с приходским священником на окраине. С чем-то более древним, более тайным. И он поцарапал подножку сандаловой стружкой. Сандал используют в ритуальных практиках на Востоке, но также и в некоторых закрытых европейских обществах, увлекающихся мистицизмом.

Локсли почувствовал, как привычная почва фактов уходит у него из-под ног.

– Мистер Фрэнсис, вы строите целый замок из… запаха и клочка ткани!

– Именно так, инспектор, – спокойно согласился Фрэнсис. – Потому что преступник строит свой замок из символов. Он оставил нам не отпечатки пальцев, а отпечатки смыслов. Билет на «Фауста» – сделка с дьяволом. Бесполезные бухгалтерские отчёты – пустота, симулякр ценности. Карета-гроб – идея последнего пути. А теперь – ладан. Святость, ритуал, тайное знание. Какая сделка? Какая пустота? Какой путь и какое знание?

Он посмотрел на конюшню вокруг, и его взгляд упал на стойло, где стояла лошадь из той злополучной упряжки. Животное спокойно жевало сено.

– Пойдёмте к кучеру, – сказал Фрэнсис. – Но сначала я хочу взглянуть на его лошадь.

Подойдя к стойлу, Фрэнсис не стал гладить лошадь. Он заглянул ей в глаза, потом медленно провёл рукой по её шее, плечу, ноге.

– Она не пугливая, – заметил он. – А значит, в ту ночь её не испугал ни крик, ни резкое движение. Убийство происходило в тишине и, вероятно, на некотором отдалении от неё.

Потом он опустился и осмотрел её копыта. На одном, на правом переднем, в металлической подкове застрял маленький камешек. Не гравий, а кусочек цветного стекла, похожий на осколок витража. Фрэнсис извлёк и его.

– Интересно, – пробормотал он, разглядывая осколок на свет. – Синий, с прожилками красного. Церковный витраж. Она стояла где-то рядом с церковью. Не на мостовой, а на мягкой земле, может, у церковной ограды, где валяются такие осколки после ремонта.

Локсли уже просто молча записывал в блокнот. Логика расследования уступала место какой-то алхимии, где запахи, обрывки и осколки стекла превращались в призрачные, но неотступные улики.

– Пойдёмте, – повторил Фрэнсис, пряча осколок. – Теперь нам нужно поговорить с мистером Григгсом. Не о том, что он видел. А о том, что он почувствовал. В ту ночь, в том тумане. Потому что иногда память тела хранит больше, чем память разума. Особенно когда разум напуган до полусмерти.